Читаем без скачивания День мертвых тел - Николай Иванович Леонов

«здравствуйте» и, чувствуя себя школьником, прошмыгнул в гостеприимно распахнутую дверь. Голос у Капитолины Сергеевны был звучный, хорошо поставленный многолетним служением Мельпомене. Артикулировала бывшая актриса так, что, если бы ей пришло в голову окликнуть Гурова с балкона шепотом, он разобрал бы каждую букву. Недавние их с Марией шутки насчет того, стала ли былая красавица похожа к семидесяти годам на бабу Капу, показались ребячеством из репертуара Крячко — даже он не нашел бы в себе сил относиться без трепета к этой царственной женщине. А кто-то находил и, очевидно, делал это регулярно.

Поразительная Капитолина Сергеевна усадила гостя в кресло с высокой спинкой и резными подлокотниками, предложила кофе. Кофе был натуральным и сваренным в турке, однако на этом роскошь приема и закончилась. Гуров отметил, что квартира, обставленная некогда с большим вкусом, бедна. Ремонт обветшал, полировка старинной мебели видала лучшие времена. Капитолина Сергеевна будто вещала со сцены в темный притихший зал, но в голосе ее угадывалась неподдельная стариковская обида.

— Да если бы дело было только в фестивале, уважаемый Лев Иванович. Поверьте, я начала эту войну задолго до приезда в город первого… живописца в респираторе. Но ведь когда началось это неудержимое веселье и наплыв туристов, житья и вовсе не стало никакого. О художественной ценности этих полотен можно спорить долго, — Капитолина Сергеевна поднесла к лицу мундштук и изящно затянулась сизым дымом. Закурила она недавно, от нервов, предварительно испросив у Гурова разрешения. Гуров, зачарованный зрелищем, против не был. — Но позвольте, друг мой, ведь эти пьяные негодяи у нас под окнами никакого отношения к искусству не имеют. Им-то чего праздновать? Торжество деградации над духом?

Гуров представил, как эта престарелая небожительница спускается со своего четвертого этажа, что для нее само по себе тяжело, и пытается найти слова, чтобы вразумить рыжего с его приспешниками. Возмущаться в голос, по-старушечьи взвизгивая, и поливать дебоширов содержимым ночной вазы она бы не стала, сочтя ниже своего достоинства. Так же, как и бросить безнадежное дело на произвол судьбы.

— Капитолина Сергеевна, вы обращались в полицию? Какие меры были приняты?

— О, мой юный друг… — патетично выдохнула прима и, с видимым усилием поднявшись с кресла, отошла вглубь квартиры. Вернулась с пачкой таких знакомых Гурову листов формата А4, исписанных крупным каллиграфическим почерком. Торжественно вручила полковнику. — Как же не обращалась, Лев Иванович, как же. Не поленилась, в двух экземплярах писала, заверяла, как положено. Сизый, участковый наш, даже принимать их не хотел. Тяжких телесных повреждений, говорит, нет. Угроз или хамства нет. Украсть у меня никто ничего не пытался, да и взять у меня нечего. Вздорной старухой обозвал.

После последних слов Капитолина Сергеевна замолчала, отведя глаза, и Гуров понял, что женщина пытается справиться с чувствами.

— Да что вы. Прямо так и обозвал?

— Не прямо. Я за дверью задержалась, слышала. Мол, ходит тут, воздух нафталином своим портит. А диспансера нет. Раньше хоть прокапать алкоголиков наших можно было. Теперь мы с нашими проблемами просто никому не нужны. А мне… Мне тяжело ходить. И ноги уже не те, сердце. Мне присесть у подъезда иногда… Ох, простите великодушно, я сейчас.

Когда, успокоившись и припудрив заплаканные глаза, Капитолина Сергеевна вернулась, Гуров собрался уходить. Выписал для себя имя участкового, интересующие факты, понял, что заявления гражданки Молотовой написаны великолепным почерком, но эмоционально, и выдать их за записки надоедливой истерички не составляло ни малейшего труда. Что, скорее всего, и сделали. Уверил, что за грубость с участкового взыщет, дело не оставит и будет держать в курсе.

Капитолина Сергеевна, провожая его, улыбалась, и Гуров понимал, что все эти слова и шаблонные формулировки одинокая впечатлительная женщина слышала уже много-много раз. Пообещал себе, что на его визите череда разочарований для Молотовой завершится.

Отделение полиции Семеновского района встретило Гурова запахом пыли, свежей краской на сваренных из арматуры решетках и надежно въевшимся в лица служак выражением выученной беспомощности. Когда через двадцать минут поисков полковнику УГРО все же удалось отыскать участкового, принимавшего заявления у Молотовой, примерный план их дальнейшего разговора словно вспыхнул у него перед глазами. За годы службы он участвовал в стольких таких же разговорах, что становилось тошно.

— Вы чего от меня-то хотите? — гнусавил старший лейтенант, Сизый Виктор Степанович, удивительным образом соответствуя цветом кожи и выражением лица своей фамилии. — Чтобы я перед ней извинился? Или чтобы я шпану с ее двора за руку держал и хорошим манерам учил, товарищ полковник? Некому их трезвить. У нас в городской больнице не то что нарколога — психотерапевта нет, кодировать и торпеды им вшивать некому. Это вам не центр, простите. Из передоза выведут, в алкогольной коме не оставят — и на том спасибо. Кто помрет, тому время пришло. Вы знаете, что в других-то районах делается? У нас на Семенке все еще, можно сказать, благополучно. Бабка эта… Простите, гражданка Молотова до сих пор на товарищеский суд и на угрозу исключения из комсомола надеется. А сейчас все совсем не так работает. Посмотрела бы она, как в Горьковском туристам краску паленую продали. Я уж не знаю, как с ней рядом огонь оказался, но пожарище был — с другой улицы ноль один звонили. У людей обгорели руки и ноги. Тут же молодняк только лавочку у подъезда занимает, а она ходит сюда, как на работу, трясет шляпой этой своей.

«Как в трясине тону, — Гуров вздохнул и, закрыв глаза, крепко сжал переносицу. — Нехватка людей. Нехватка финансирования, остальных ресурсов. И жалобы, жалобы, жалобы. Нытье. Привычка работать спустя рукава. Ведь найти тех, кто придет на их место в эти условия и заменит местечковых полицейских, почти невозможно. Очередь в отдел кадров с заявлениями не стоит».

Полковник резко выдохнул и поднялся со своего стула, шаткого, с потертой обивкой. Безнадега и нищета кабинета Сизого В. С. ощущались физическим грузом, легшим на плечи. Гуров поймал себя на том, что старается держаться поближе к окну, за которым — жизнь и лето, и решительно повернулся лицом к столу и ссутулившемуся в кресле Сизому.

— То есть с рыжим этим, Андреем Кравченко, и его заклятым врагом, Егоровым Артемом, работы вы, Виктор Степанович, проводить не собираетесь.

— Ну побойтесь бога, Лев Иванович! Они совершеннолетние, какие мои действия могут воспрепятствовать им иметь друг к другу стойкую неприязнь? Или бросить пить? Или кричать друг на друга нецензурной бранью? Я же участковый, а не психолог. Они же не бьют, не ломают, не жгут. Они безобидные…

Гуров почувствовал, что начинает закипать. Что еще можно подобным