Наверное, она заблуждалась. Утомилась после трудной дороги и недавней болезни. Дала волю воображению, а оно в очередной раз подвело. Благородный красавец-супруг желает ей только добра. Он ее любит. А как иначе? Он так долго ее целует. Ей очень повезло выйти за такого пылкого мужчину!
Он все целует ее и целует. А она позволяет. Обнимает за шею и пускает мысли в свободный полет. Температуры в разных частях комнаты не совпадают: левую щеку и руку Лукреции обдает жаром камина, а с правой стороны веет ледяными миазмами fortezza.
Альфонсо гладит рукава Лукреции. Потом вдруг отстраняется.
— Идемте. Я провожу вас в покои.
Лукреция встает и переходит к теме, которая волнует ее с самого отъезда из дома.
— Интересно, — начинает она беззаботным тоном, когда муж берет ее за руку и поднимает со стола свечу, — во сколько приедут мои служанки? Уже поздно, и…
— Завтра-послезавтра, полагаю, — отвечает он, не глядя на Лукрецию.
— Они выехали следом за нами, вы сами говорили…
— Не можете продержаться без помощниц? — поддразнивает он. — Ни одного дня?
Он открывает Лукреции дверь.
— Надеюсь, продержусь.
Она заходит в коридор, убеждая саму себя: «Он не замышляет ничего плохого. Он сказал, что любит!»
— Приедут, как только смогут. — Альфонсо берет Лукрецию под локоть и ведет по коридору; огонь свечи отбрасывает на его лицо дрожащий круг света. Лукреция едва поспевает за мужем. — Ночью на дорогах опасно. Вы же не хотите, чтобы ваши служанки попали в беду?
Он берет Лукрецию за подбородок большим и указательным пальцем и нежно поднимает ее лицо к свету. Говорит, как она красива, как загородный воздух уже идет ей на пользу.
— Скучаю по вашим волосам, — вздыхает он, пропуская сквозь пальцы ее короткую косу. — Но вам к лицу.
— Спасибо, — кивает Лукреция.
Альфонсо ведет ее по винтовой лестнице, скользкой и поросшей мхом. Лукреция опирается на его руку, чтобы не слетели туфли, чтобы не споткнуться о подол платья. Дорогу освещает лишь тусклый огонек свечи. Они поднимаются по лестничному пролету, идут по коридору, а затем опять по ступенькам, только более узким. Лукреция запоминает дорогу, мысленно строит карту палаццо — так, на всякий случай. Налево по коридору, вверх по лестнице, прямо по низкому коридору, затем под аркой, потом…
— Пришли. — Альфонсо открывает ей тяжелую деревянную дверь. — Вот ваши покои. Я велел разжечь камин, так что скоро будет и тепло, и свежо. После вас, дорогая.
Все меняется
Палаццо, Флоренция, 1557 год
К тому времени, как четверо старших детей Козимо вступили во взрослую жизнь, их будущее было расписано. Родители, эмиссары, секретари и советники работали над этими планами с самого рождения герцогских наследников.
Марию собирались выдать за сына герцога Феррары. Изабеллу просватали за Паоло Джордано Орсини, римского дворянина. Франческо суждено было стать великим герцогом Флоренции. Джованни предназначался кардинальский сан.
Старшие братья и сестры друг за другом покидали детскую. Лукреции частенько было одиноко, а теперь она и вовсе осталась одна среди младшеньких. В честь помолвки Изабелле и Марии подарили отдельные покои. Когда Франческо и Джованни исполнилось по тринадцать, им выделили комнаты на втором этаже, к тому же Франческо каждый день занимался государственными делами с отцом.
Лукреции досталась низкая кровать, на которой раньше спала служанка, а постель побольше заняли младшие братья. В классной комнате Лукреция сидела на другом конце от Пьетро, Фердинандо и Гарциа, которые только учились цифрам и буквам. По вечерам она слушала, как София переговаривается с помощницами на родном диалекте: тянет гласные, ставит необычные ударения, придумывает свои словечки, смутно знакомые флорентийскому уху Лукреции. Все в палаццо знали, что София пускает в детскую только девушек из родной неаполитанской деревни. Из них якобы получаются лучшие няни и кормилицы, но Лукреция подозревала, что София хотела разговаривать с помощницами на тайном языке, незнакомом остальным обитателям палаццо.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Старшие братья и сестры лишь изредка появлялись в жизни Лукреции: то раздавались шаги в коридоре, то мелькало на лестнице цветное пятно, то из салона звучал смех Изабеллы, то сухо кашлял Франческо, сопровождая отца на приеме. Они больше не поднимались в детскую. Лукреция бродила по переходам и собирала обрывки новостей: для Марии готовили пышную свадьбу, украшали церковь Санта-Мария-Новелла веточками мирта, пригласили сотню флорентийских дам на танцы в парадной зале, а еще задумали театр масок и акробатов с Востока. Судя по разговорам, которые Лукреция подслушала за стенами маминой спальни, все это было мелочью в сравнении с роскошным платьем Марии. Его соткали из чистого золота и шелковой нити, взятой из инсектария[21] Элеоноры. Она лично следила за работой. Когда Мария, красавица-невеста, пойдет к алтарю, золото платья будет оттенять ее фарфоровую кожу, а синий подчеркнет каштановый отлив волос. Никто на свете не носил еще такого наряда!
В тот судьбоносный день рокотал гром и шел дождь. Ливень не прекращался сутки напролет, капли отбивали стаккато по крыше палаццо. Лукреция выглянула из окна детской: пьяцца лоснилась от воды, мозаичные плиты переливались, подобно змеиной шкуре, желоба давились опавшими листьями. Река Арно вышла из берегов и покрылась илом. София несколько дней назад сказала, что Мария, обычно здоровая и крепкая, слегла в постель с воспалением легких. Воздух сегодня дурной, добавила нянька и принялась обмахиваться, будто ее ладонь могла прогнать злотворные миазмы.
Лукреция сидела в классной, перечерчивала карту Месопотамии и пририсовывала широким океанам гребни волн. Над поверхностью, извиваясь змеей, поднималось морское чудовище. Видна лишь его часть, а сколько еще таится под водой?.. Вдруг раздался шум, протяжный горестный вой, при звуке которого она подняла голову. Поначалу она списала его на собаку: может, поранилась, или ее побили; но вой перешел в однообразное причитание: «Нет, нет, нет, нет!»
Лукреция привстала, выронив штифт. Мама? Изабелла? Крик доносился с нижнего этажа, проникал сквозь стены и потолки.
И снова: «Нет, нет, нет, нет!» А потом рыдания.
Лукреция выбежала из комнаты и перегнулась через перила.
— Мама? — крикнула она.
В ответ — тишина. Хлопнула дверь. Стук стремительных шагов по коридору, шуршание мантии или платья.
— Изабелла! — позвала Лукреция. — Это ты?
Послышались тихие голоса, открылась дверь, и до Лукреции поднялись, подобно клубам дыма, судорожные всхлипывания, а среди них бормотал молитву священник.
— Мама? — хотела крикнуть Лукреция, но из горла вышел только хрип.
Случилось непоправимое, и страшная догадка стиснула ее в своих челюстях. По лестнице с грохотом спускались люди.
— Где его сиятельство? — крикнул кто-то. — Вы его видели? Позовите сюда!
Лукреция замерла, вцепившись в перила. Такой ее и нашла София. Няне пришлось силой оторвать пальцы девочки от резного мрамора и потащить в детскую. Младшеньких заставили встать на колени перед статуей Мадонны; София по обычаю отворила все окна, чтобы душа Марии улетела в рай.
Ворсинки ковра вдавились в кожу. Лукреция, сложив ладони, читала молитву и смотрела не в нарисованные глаза деревянной Мадонны, а в распахнутое окно, за которым лежал город. Мрачное серое небо разбухло от воды. Лукреция вздрогнула. Бедная Мария совсем одна уходит в эту грозную высь… Ее место тут, дома! Лукреции страстно хотелось обернуться и увидеть Марию на пороге: подбородок гордо поднят, руки скрещены на груди; она говорит о ткани свадебного платья и подготовке к танцам. Разве может человек жить, а на следующий день вдруг исчезнуть?
София потянула ее за рукав, напоминая смотреть на Мадонну. В печальном лице статуи читалось всепрощение, а у ног кольцом трепетали огоньки множества свечей. Однако Лукреция не могла оторвать глаз от неба в прямоугольных рамках окон, от волнистой линии птиц среди облаков.
