ровно! Она не знала всех трюков и уловок фей и поэтому не поняла (в отличие от Тони и Мейми, которые сразу всё раскусили), что это феи поменяли час, чтобы начать свой бал пораньше. Няня сказала, что времени теперь осталось лишь на то, чтобы пройтись к Спуску и обратно, и когда дети шли рядом с ней, она и не подозревала, чтó волнует их маленькую грудь. Дело в том, что настал день, когда можно было увидеть бал фей. Тони понимал, что лучшей возможности не представится.
Не понять этого Тони просто не мог, поскольку Мейми намекнула ему совершенно недвусмысленно.
«Сегодня – пришло время?» – спрашивали её горящие глаза.
Тони тяжело вздохнул и кивнул. Горячей ладошкой Мейми сжала Тони руку – она была холодной. Мейми совершила очень добрый поступок: она сняла свой шарф и дала его Тони.
– Чтобы ты не замёрз, – прошептала она. Её лицо пылало, но лицо Тони было мрачным.
Когда на верху Спуска они повернулись, чтобы идти назад, он прошептал ей:
– Боюсь, няня будет за мной следить и я не смогу остаться.
За то, что на всём свете, где на каждом шагу поджидает столько опасностей, Тони боялся лишь их няню, Мейми сейчас восхищалась братом больше, чем когда-либо раньше. Она сказала громко:
– Пробежимся до ворот! – А шёпотом прибавила: – Там ты сможешь спрятаться.
И они побежали. Тони всегда легко обгонял Мейми, но она и не подозревала, что он может бегать так быстро, как он бежал сейчас. Она была уверена, что он хочет получше спрятаться, а для этого необходимо время. «Храбрец! Ну храбрец!» – говорили её преданные глаза. Вдруг словно ужасный удар обрушился на неё: вместо того чтобы спрятаться, её герой выбежал за ворота. При виде этого горького зрелища Мейми растерянно остановилась, словно полная горсть её любимейших сокровищ рассыпалась и разлетелась в стороны; от охватившего её презрения она не могла даже плакать. Затем, поддавшись нарастающему чувству протеста против всех скулящих трусов, она побежала к колодцу Святого Говора и спряталась там вместо брата.
Когда айя дошла до ворот и далеко впереди увидела Тони, она подумала, что Мейми тоже где-то недалеко, и вышла из сада. Над садом опустились сумерки, и люди покидали его. Вот вышел самый последний, которому всегда приходится бежать, чтобы успеть вовремя. Но Мейми никого не видела. Горючие слёзы застлали ей глаза, и она зажмурилась. Через некоторое время Мейми открыла глаза и почувствовала, как что-то ужасно холодное поднимается вверх по ногам и рукам и оседает в сердце. Это была неподвижная тишина сада. Затем раздался металлический удар – «бум», затем ещё удар в другом конце сада, затем «бум, бум» где-то совсем далеко. Это закрывались ворота. Не успел стихнуть последний удар, как Мейми ясно услышала чей-то голос:
– Ну вот и всё.
Голос был какой-то скрипучий и шёл, казалось, откуда-то сверху. Мейми подняла голову и увидела, как огромный вяз потягивается и зевает.
Только она хотела воскликнуть: «Я и не подозревала, что вы умеете говорить», – как металлический голос, который, казалось, принадлежал колодезному черпаку, обратился к вязу: «Там у вас наверху, наверно, ужасно холодно?», на что вяз ответил: «Не очень, но от долгого стояния на одной ноге она сильно затекает» – и яростно захлопал руками, как хлопает кучер, прежде чем тронуться. Мейми с удивлением увидела, что множество других деревьев делало то же самое. Она прокралась на Тропу Малышей и там спряталась под остролистом, который пожал плечами, но, по-видимому, особо не возражал против этого.
Холода Мейми совсем не чувствовала. На ней было красновато-коричневое пальто с поднятым капюшоном, из-под которого виднелось только её милое личико да несколько кудряшек. Всё остальное было спрятано под таким количеством тёплых одёжек, что Мейми напоминала шар. В талии она доходила до сорока дюймов.
Тем временем на Тропе Малышей происходило множество событий. Мейми пришла туда в тот самый момент, когда магнолия и персидская сирень перешагнули через поручни и быстро зашагали по аллее. Конечно, они двигались несколько неуверенно, но это оттого, что опирались на костыли. Куст бузины проковылял через тропу и остановился поболтать с молодой айвой и её подружками. У всех были костыли, которыми служили деревянные палки, что привязывают к молодым деревьям и кустам. Мейми часто их видела, но только сейчас поняла, для чего они служат.
Она посмотрела по сторонам и увидела эльфа. Это был эльф – уличный мальчишка, он бежал по тропе и закрывал плакучие деревья. Делалось это очень просто: он нажимал пружинку, спрятанную в стволе, и деревья закрывались, словно зонтики, осыпая снегом стоящие внизу растения.
– Гадкий, противный мальчишка! – в негодовании воскликнула Мейми. Она хорошо знала, каково это, когда снег падает тебе за шиворот.
К счастью, проказник-эльф был уже далеко, зато её услышала хризантема и воскликнула, явно кого-то ища:
– Скажите, пожалуйста! Что это такое?
После этого Мейми не оставалось ничего другого, как выйти из укрытия и показаться, что немало удивило всё растительное королевство.
– Лично нас это, конечно, совершенно не касается, – произнёс бересклет после того, как они все вместе пошептались, – но ты сама прекрасно знаешь, что тебе не полагается здесь находиться. Так что нам, наверно, следует сообщить о тебе феям. Как ты сама считаешь?
– Я считаю, что это вовсе ни к чему, – ответила Мейми. Её слова сильно всех озадачили, и они с раздражением ответили, что если она так считает, то они с ней спорить не собираются. – Я не стала бы вас просить, – продолжала убеждать их Мейми, – если бы считала это нечестным.
Конечно, после этих слов они просто не могли её выдать. Одни сказали: «Увы!», другие – «Такова жизнь!» – они умели быть ужасно язвительными. Мейми стало жаль тех, у кого не было костылей, и она от чистого сердца предложила им:
– Прежде чем отправиться на бал фей, давайте я помогу вам прогуляться и пройдусь с каждым по очереди: вы сможете на меня опереться.
Тут все дружно захлопали в ладоши, и Мейми стала брать одно растение за другим и гулять с ними по тропе взад-вперёд, обнимая самых хрупких рукой или пальцем и ставя их ногу прямо, когда она выворачивалась слишком уж нелепо. С иноземными растениями она обходилась так же любезно, как и с английскими, хотя и не понимала ни одного
