может быть. Снова нет.
Худощавый мужчина в плохо сидящем костюме с сигаретой, свисающей с губ, проходит мимо ресторана. Я делаю шаг в сторону, чтобы рассмотреть его лучше, но он уже исчез за углом. Мое сердце колотится о ребра — сначала от чего-то, похожего на страх, но это всего лишь отголосок ребенка во мне. А я больше не тот ребенок.
Быстро шагая, я выхожу в коридор, взглядом выискивая того человека. Этого не может быть. Это невозможно. Мой отец погиб восемь лет назад в Бронксе, в перестрелке между бандами. Насколько я знаю, его закопали под парковкой, без единого надгробия. Эта мысль сама по себе придает мне сил, и я ускоряю шаг. Я расталкиваю пару, идущую слишком медленно, и следую за шагами мужчины через вестибюль и к главному выходу.
В ослепительном солнечном свете я резко останавливаюсь.
Мужчина стоит всего в нескольких шагах от выхода и разговаривает с парковщиком. Это не он. Из меня вырываются эмоции. Ненависть, горечь, ярость… жажда мести.
Холодные, жесткие эмоции, которым не на что вылиться.
Потому что мой отец, блять, мертв.
И гниет глубоко под землей, где ему самое место.
Глава 6
Серафина
Я неловко верчусь перед зеркалом, пытаясь подтянуть лиф платья пыльно-розового цвета чуть выше, чтобы это не выглядело слишком заметным. Телефон стоит, прислоненный к флакону духов на туалетном столике, и экран целиком занят лицом моей сестры — сияющим, радостным, таким же восторженным, как всегда.
— Повернись! Я хочу посмотреть со спины! — напевая, восклицает она и хлопает ладонями.
Я закатываю глаза, но все же поворачиваюсь, медленно, с прямыми, напряженными руками по бокам.
— Ты уверена, что мне стоит надеть именно это платье? Я правда не уверена, что у меня подходящая фигура. Может, Тесса или Бэмби выглядели бы в нем лучше, они же обе такие стройные.
— Ой, перестань. Ты и так стройная. Просто у тебя есть формы, и это прекрасно. Это платье подчеркивает твои изгибы именно там, где нужно.
— В этом-то и проблема, — бормочу я, косо глядя на свои округлые бедра. — Мне кажется, будто я должна красоваться на обложке журнала «Подружка невесты. Ежемесячник. Спецвыпуск о теле».
Она смеется легко и звонко, и эта легкость появилась у нее только после встречи с Кристиано.
— Зато шаферы будут довольны.
Я прищуриваюсь, глядя на экран.
— Это что, какой-то извращенный сватовской план? Ты же знаешь, что я не собираюсь становиться женой мафиози. Без обид.
Ее улыбка гаснет. В последние недели в нашей семье слово «мафия» стало почти запретным. Больше его никто не произносит. Теперь это «бизнес». Видимо, так бывает, когда становишься частью «фирмы».
Никто не говорит вслух о том, что фамилия жениха Трилби мелькает в газетах чаще, чем прогноз погоды. Но она счастлива. Настолько счастлива, что ее щеки сияют, а глаза вспыхивают, будто она нашла солнце и решила выйти за него замуж, даже если оно слегка обожжет ее.
Я снова поворачиваюсь к экрану и принимаю позу, положив руку на бедро и приподняв бровь.
— Ты задолжала мне гору пирожных за это.
— Считай, что уже расплатилась, — улыбается она во весь экран. — А теперь иди примерь все вместе с туфлями. Мне нужно знать, сможешь ли ты пройтись, не снося по дороге цветочную композицию.
Я завершаю звонок по FaceTime, бросаю телефон на кровать и выскальзываю из этого ненавистного платья. Кожа все еще помнит прикосновение атласа и жжение неуверенности. Я направляюсь к шкафу, уже наполовину решив спрятаться в старом свитшоте и вернуть себе достоинство, когда в дверь раздается стук, три размеренных, нарочито медленных удара.
Накинув халат, я приоткрываю дверь, а потом распахиваю ее шире. К моему удивлению, на пороге стоит Эндрю Стоун. Высокий, широкоплечий, с той самой темной аурой, которая делает его почти опасным, и, если уж быть до конца честной, именно в этом заключается половина притягательности, несмотря на мою стойкую неприязнь к настоящим опасным людям, то есть к мафиози.
Он не улыбается, но его взгляд теплеет, когда он видит меня, скользя по моим волосам, вспыхнувшему лицу и по атласному халату, в который я вцепилась обеими руками, словно в спасение.
— Привет, — выдыхаю я, вдруг остро осознавая, что на мне только половина одежды и один тапочек.
Он поднимает букет — дикие цветы. Не из тех, что хватают в магазине «для галочки», а те, что действительно выбирают. Блеклые фиалки и желтые соцветия, переплетенные с веточками эвкалипта.
— Это тебе, — говорит он низким, чуть охрипшим голосом, будто давно им не пользовался.
Я моргаю.
— Мне?
Он протягивает цветы.
— За то, что составила мой гороскоп. Он оказался пугающе точным.
Его слова ложатся тяжелым грузом, и я вглядываюсь в его лицо, надеясь уловить сарказм или тень усмешки, хоть что-то, что можно обернуть в шутку. Но он серьезен и внимателен, словно моя реакция действительно имеет значение.
Я опускаю взгляд на цветы и чувствую, как что-то внутри откликается.
— Спасибо. Я… это очень мило.
Он снова кивает. Его губы едва заметно изгибаются, будто он хочет улыбнуться, но не совсем понимает, как.
— Не за что.
Я перебираю пальцами ленточку на стеблях. Я знаю, что через несколько дней он покинет отель
— Так… ты думаешь, вернешься сюда в ближайшее время?
Его взгляд остается спокойным, но непроницаемым. Он медленно качает головой.
— Я не знаю.
В моей груди медленно разворачивается разочарование. Господи, о чем я только думала? Это всего лишь благодарность за карту, которую я составила для него. Глупо было надеяться, что это может значить что-то большее. В конце концов, он просто постоялец отеля. Да, он смотрит на меня так, будто читает мою душу, да, он единственный человек, который когда-либо держал меня на руках и ничего не вывихнул, и да, он единственный, кто вообще разговаривал со мной об астрологии. Но я не должна позволять себе додумывать лишнее.
— Ох. Ладно.
Он медлит, а потом делает шаг ближе. Его голос становится еще тише.
— Но я хотел бы увидеть тебя еще раз, прежде чем уеду.
Я не двигаюсь. Мне кажется, я даже не дышу. Я просто наблюдаю, как выражение его лица смягчается, а темные глаза удерживают мой взгляд, будто просят разрешения.
Я улыбаюсь, стараясь не выдать, что у меня в животе настоящая вечеринка из бабочек.
— Да. Я бы тоже этого хотела.
Его губы едва заметно дергаются, будто он борется с собственной улыбкой, а потом он разворачивается
