А я курил перед монитором, в холле безнадежно завывал пылесос в лапищах чернокожей Сьюзи, и мои мертвые ноги, облаченные в эластичные спортивные брюки, были аккуратно придвинуты одна к другой и свисали с кресла, не доставая до пола. Я думал о Дэйви. Воспоминания вспыхнули внезапно, едва я осознал, на кого так похож юный беспечный барон. Воплощенная беззаботность, удачливость, врожденная непринужденность, окаянное обаяние. Втуне прожитая жизнь.
Что общего между двумя сокурсниками - скромным стипендиатом штата Небраска и скромным секретарем университетской ложи "Фи-бетта-каппа"? Что общего между двумя мойщиками машин, если один из них отправляется на семинар по минойцам в собственноручно надраенном напоследок спортивном "рив'н'дейле"? Что общего было между нами? Страсть к археологии? Дружба отцов, уцелевших в мясорубке Вьетконга ? Бейсбол? И не втуне ли прожита жизнь мной самим? Оборванная так высоко и так давно.
Я вспоминаю. Университет оставался позади - два года, потом два с половиной. Осень и зиму я провел в Передней Азии, облазил добрую половину Архипелага и снова собирался туда, с экспедицией Александра Тоу. Почти ежедневно я бывал в "Элм-Парке". Я стал для Селины "отъявленным бакалавром Фредди", добрым другом Дэйви и поэтому - ее добрым другом. И в то лютое лето меня проняли окаянное обаяние моего старого приятеля, моя гнусная зажатость, ее улыбчивая ровность. Узел стягивался все уже, туже - но вокруг одного меня. Для них узлов на свете вовсе не существовало, клубок убегал вдаль, разматываясь алой путеводной нитью, которую оба на диво крепко держали в руках.
Пчелы жужжали. Ты увлекся занятной головоломкой, выточенной из мягкого камня. Неслышно появилась Астания. Выпутывает из густых длинных волос случайно прихваченную пчелу, расшумевшуюся почище мухи в паутине. Нет, мастеру не нужно ничего сверх того, что он и так получает. Работы осталось немного, но самая важная. Еще он спрашивает, что за фон желаешь ты видеть на картине. И ты отвечаешь, любой, самый простой, самый белый, лишь бы поскорей. И опять загадка чудится тебе в ее глазах, но она быстро разворачивается и уходит. Она смущена и встревожена после встречи с мастером. Я вижу это в отличие от тебя. А ты разжимаешь пальцы, и игрушка падает на песок. Хаген недоверчиво обнюхивает ее, высунувшись из холодка под скамьей. Ты мало что замечаешь вокруг. Ты в грезах.
Судный день. Утро. Огромный холст подавляет размеры комнаты, ему тесно в ней.
- Она там?
- Да.
- Слышит нас?
- Не знаю. О нет. Она... как бы спит. И проснется, едва мы снимем покров... Господин барон! Одну минуту!
- Ну, ну же!
- Ради всего святого... Когда она будет спрашивать... Скажите ей неправду. Что ее сглазили, заколдовали. Что она была больна и выздоравливает... Ведь она умерла... страшной смертию?
- Да... умерла. Но зачем врать?
- Так будет лучше, поверьте мне, иначе...
- Ну, говори!
- Иначе... будет ей очень худо. Хуже, чем всем нам...
- Ладно, там видно будет. Ну, взяли, разом!
Два рослых челядинца с превеликим тщанием убирают и уносят прочь тяжелую материю. Селина хмурится и заслоняется от внезапного света. Приоткрывает глаза.
- Фред! - голос не изменился. Ничто не изменилось. Юная, юная Селина... - Ты жив? А где Дэйви?
Мастер Тим вскидывает руки в горестном ужасе и поспешно ретируется.
- Кто этот человек? Фред. Где я? Что с тобой? Это не ты, Фредди! Ну почему ты молчишь?!
Она металась в замкнутом пространстве пустого простого фона, каменный куб, белые стены, большое окно. Без стекла, но... не пускает наружу... Ну конечно, он проболтался!
Значит, я - умерла. Это все-таки случилось. Гос-споди! И я это не я. Я даже не человек. Хоть я ощущаю себя, свое тело, свою память, но я - никто. И этот непохожий Фред - никто. На самом деле он парализованный старик - и я не смогу его увидеть настоящего! А если он отключит терминал, то я мгновенно умру снова - или нет? - и не узнаю об этом, а потом снова оживу, и опять это буду не я... Безумие стало бы спасением. Она сопротивлялась панике, как могла только, временами радовала его, разделила с ним трапезу, без эмоций, трезво поспрашивала о новостях в большом мире, о жизни мира малого - даже он был закрыт для нее. Но все равно, без конца прокручивалось в голове - я умерла - она умерла - так кто же я? Барон Фредерик в абсолютной растерянности наполовину вытряс душу из мастера Тима. Астания спешно сочиняла отвар из девяти трав. Тщетно. Вопли сменились всхлипами.
Упал псевдо-вечер на землю, на замок, на двух отчаявшихся чужаков, чужих всему здешнему миру.
- Что ты видишь?
- Стены, белые стены... - отвечала Селина в полудреме. - И ты за стеклом. Фредди, ты слышишь меня? Дай руку. Вот.
До предела холст и ее выпускал вовне, но чем дальше - тем сильнее тянул назад.
- Фред-ди... - она заплакала тихо, устало. Он не откликнулся. Некое новое соображение им завладело. Протяжным шелестом отозвался стилет, извлеченный из ножен. Он не торопился. Обошел портрет, протиснулся между рамой и стеной, хранившей кровавые отпечатки его кулаков. Царапины еще саднило. Холодная рукоять стилета стала единственной опорой в зыбкой, расползавшейся спелой мякотью персика юдоли слез.
- Стой! Что ты задумал?
- Я ее освобожу, - отвечал тот монотонно.
- Ты?
- Я распорю холст сзади. Я взломаю белые стены.
- Ты убьешь ее!
- Нет, - он, казалось, опешил, и я повторил, - Ты убьешь ее сзади, ударишь в спину!
- Пусть лучше она умрет.
- НЕТ! - закричал я, - ХВАТИТ! Я уже раз убил ее! Это я уговорил ее лететь с нами! Я убил ее так же верно, как ножом! Брось нож, мальчишка! Я тебе приказываю, слышишь, не смей! Я войду в игру! Ты убьешь ее и сам не захочешь жить! Сейчас же войду в игру!..
- Фредди! - позвала Селина тревожно с той стороны.
- Сотру вас обоих! - я осекся. Забыл пароль. - Энди!
- Да, сэр?
- Записная книжка!
- Раздел, сэр?
Барон Фредерик долго не думал.
- Трусливый старик! Убей нас! - Он ударил клинком в упругий холст. Я оцепенел.
- Раздел, сэр?
Лезвие с треском раздирало матерчатую основу, поднимаясь все выше. Фредерик повернул стилет и рванул наискось вниз. Не веря себе, боясь верить, я увидел в прорехе круглую луну в окне. И медленно, в ритме сновидения, оборачивающуюся фигуру.
Как тонок ее профиль в сиянии твоем, о, богиня!
Стилет упал и зазвенел.
- Селина!
- Раздел, сэр?
Я не мог выдавить ни слова. Я, трусливый глупый старик, молчал и с натугой сглатывал комок адамова яблока, и первые, самые трудные слезы набухали и торопливо стекали к уголкам рта, на подбородок... Я на экране, я - молодой - такой, каким не помнил себя и в молодости, беспечный и окаянно обаятельный, с Селиной на руках вышел в сад.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
