видам, бегущим нам на встречу.
Так переменились отношения между нами после бала. "Когда именно это произошло?", – мог тщетно спросить я себя и не найти ответа. Было невозможно сказать, когда мои руки влюбилась в руки Эммы, когда её голос зазвучал нежностью, когда карие глаза стали моими любимыми глазами, когда наши зрачки взяли в привычку расширяться, словно в попытке освободить душу. Всё это произошло постепенно и в то же время спонтанно, так же медленно, как и молниеносно; мы не считали ни шаги, ни взгляды, ни минуты, забывая о конечности мимолётных мгновений и живя настоящим. Грядущее было овеяно туманом неведения, прошлое не имело значения.
Наконец мы добрались до заветного места, немного прогулявшись от автобусной остановки. Наш путь, казалось, бежал в самые облака, дорога по которой мы шли была грунтовой, покрытой редкими камнями, она отходила от другой дороги лишь для того, чтобы обнять собой гору.
– Как здесь красиво! – восторженно произнесла Эмма, когда мы забрались достаточно высоко.
Перед нами, действительно, открывался замечательный вид: среди маленьких домиков, вездесущих дорог и цветущих деревьев тонкой змейкой – местами поблескивая, местами прячась – неторопливо ползла Сена. Мы присели на одну из двух-трёх редких лавочек, раскинутых по обочине, подниматься выше значило сменить вид, отвернуться от Парижа: дорога начинала поворачивать кругом горы. Я снял рюкзак (из-за которого за несколько часов до этих событий был назван "школьником") и вынул оттуда угощение для Эммы: большую стеклянную банку с крупно нарезанными фруктами. Мою спутницу насмешила такая заботливость, но она благодарно приняла подношение.
– Несмотря на то, что такие банки можно увидеть, пожалуй, только во Франции, – начала Эмма, – ты напомнил мне детство. Когда я была совсем маленькая родители иногда оставляли меня летом у бабушек. Одна из них жила в довольно большом доме и держала различных животных. Так, например, я, словно какая-нибудь амазонка, – засмеялась рассказчица, – могла подолгу играть с козлятами. Какие пушистые и белоснежные они были! Как забавно и неуклюже прыгали! Так вот, – продолжила она чуть погодя, – порой мы каждый день ходили с бабушкой в лес есть землянику. Целый час мы могли бродить по полянкам и пригоркам, казалось, за это время я успевала съесть целую тонну ягод! А когда мы наконец возвращались домой, бабушка словно волшебница откуда-то вдруг вынимала пол-литровую банку ягод. Как чудесно пахло из такой банки! Ягоды пересыпались в тарелки, заливались коровьим молоком, крошился испечённый дома хлеб, и мы снова принимались за амброзию.
– Здорово, – мечтательно заметил я. – А чем ещё ты занималась у бабушки?
– Других детей поблизости не было, поэтому я рисовала, рукодельничала или играла с собакой. О, это был удивительный пёс: я давала ему понюхать какую-нибудь палку, говорила "сидеть", затем бежала в близлежащий лес и где-нибудь прятала её. Как я не пыталась путать следы, палка через считанные минуты оказывалась у моих ног… Бабушка никогда не нагружала меня работой, разве что редко позволяла помочь. Однажды она придумала построить мне качели. Мы отыскали два куска старой верёвки, подобрали небольшую доску для сидения и привязали её к отдельно стоящей невысокой сосне. Моей радости не было предела, когда бабушка проверила качели и наконец добродушно сказала: "можешь качаться", как чудесно мелькало синее небо сквозь узорчатые лапы дерева! Вскоре я украсила своё новое счастье цветами, и даже приводила козлят и собаку, чтобы они поглядели как я качаюсь, можешь себе представить?
Мы с Эммой рассмеялись.
– Ты удивительная! – в который раз решил я.
– В следующий раз мне довелось навестить бабушку лишь через несколько лет, – с грустью продолжила Эмма. – Бабушка, к счастью, почти не изменилась и была всё так же добродушна и молода душой, но больше не было ни качелей, ни собаки, ни козлят, ни маленького загона – который мы для них делали в мой предыдущий приезд – а значит не было и тех ощущений. Несмотря на то, что я немного подросла, мне так хотелось вспомнить и заново пережить те волшебные чувства, но всё было совсем по-другому. Впрочем, грусть недолго сжимала моё сердце, я осознала, что такое время, и приняла как данность то, что оно способно так неумолимо всё менять.
Позже я понял, что именно для того, чтобы не замечать власти времени Эмма, как и некоторые другие люди, старалась жить одним днём.
Две птицы взмыли в небо из-за наших спин, и я, не удержавшись, рассмеялся.
– Это знак, – пришлось пояснить вопросительно округлённым глазам, – знак того, что мы будем вместе, – пошутил я.
– Джозеф, тебе ведь только что рассказали о том, что время всё меняет, – грустно молвила Эмма.
– Ты права, – покачалась моя голова, – но так или иначе это всё же, должно быть, знак.
Я рассказал ей про Паскаля, который держал голубей.
– Вчера я позвонил ему и сказал, что еду на "бархатную гору" с самой красивой девушкой на свете…
– Так и сказал? – недовольно закатились глаза собеседницы.
– Да! – довольный парировал я, – и попросил его одолжить нам машину – автобусы допоздна не ходят, а отсюда так хорошо видены закат и звёзды. Я настаивал на том, чтобы он подошёл к нам, когда приедет – вы бы подружились – но вот такой он человек, согласится, а сделает по-своему…
– А вдруг это не он? Пошли посмотрим, хорошо бы вернуться в город не очень поздно.
Мы неспешно побрели дальше по дороге.
– Завтра я уезжа…, – не успела договорить Эмма через несколько мгновений, она обо что-то запнулась и стала падать, моя рука быстро схватила и удержала её.
– Сильно ушиблась? – спросил я, осматривая пострадавшую.
– Нет, – едва смогла выговорить застывшая на месте Эмма.
– Чёртовы камни! – негодуя в сердцах, пригрозил я карликовым валунам на дороге.
Эмма ударилась пальцем, а может быть и самим ногтем, решил я – её глаза заслезились. Мысль взять спутницу на руки следовало отбросить – она не любила этого – но попытка не пытка:
– Взять бы тебя на руки, да ты, должно быть, тяжёлая, – поддразнил я.
– Ну спасибо! – наконец-то ожила Эмма, глубоко вздохнув. – Сама дойду, – добавила она, беря меня под руку.
С десяток шагов Эмма и моё терпение сильно хромали, после чего я стремительно, но осторожно взял спутницу на руки:
– Кто-то хотел вернуться пораньше, – заявила решимость, не терпящая препирательств.
Впрочем, мы не стали передвигаться намного быстрее, ценный груз требовал внимательности.
– Небожительница! – заявил я чуть погодя, – такую лёгкую самое тонкое облако удержит!
– Ага, – подхватила Эмма, – на меня и весы (почти) не реагируют.
– Если на их вторую чашу осторожно опустить пушинку, то тебя сильно подбросит!
Солнце уже начало падать
