довольно милой, однако не стал утруждать себя запоминанием, не желая лишаться возможности решать.
Вскоре чёрно-белый вальс, дождавшись известного приглашения, стал раскрашиваться и разрушаться колоритными гостями – всех одолело желание танцевать. Несмотря на то, что на переполненном паркете едва удавалось кружиться, счастье искрилось в глазах Эммы. Первый танец на первом в жизни настоящем балу как много он значит для девичьего сердца! Многолюдность на таком торжестве лишь вносит небывалое оживление и завораживает сменой радостных лиц вокруг, создавая непередаваемую атмосферу. Даже неумелые пары, которые несмотря на все мои попытки уберечь Эмму, так или иначе порой налетавшие на нас, веселили мою партнёршу.
Наконец, восхитительно прожив ещё пару танцев, мы отправились разыскать наши места за столиками.
Есть такой период на балах, когда самые что ни на есть хорошие знакомые, завидев друг друга издалека, здороваются чуть заметным кивком, откладывая сближение: одни спешат на паркет, другие к столикам, третьи, забыв себя, кого-то разыскивают. Такой кивок похож на незаметный жест шпиона, на предупреждающий оскал собаки – время не пришло, кажется, что одни не успели отдохнуть, а другие устать. Да, пролетят стаи минут, и самые отдалённые знакомые, начнут кланяться более выразительно, подходить, похлопывать друг друга плечу, удивляться: "Ба! Кого я вижу?", но через время, когда сам бал решит перевести дыхание. Таким образом, избегая знакомых, мы пробрались в соседний зал отеля, где под расписным потолком были расставлены белоснежные столики с серебристыми сверкающим приборами, изысканным фарфором, цветами и зажжёнными свечами. Мне не хотелось изолировать Эмму от общества, поэтому заранее мной были выбраны места за столиками для нескольких персон. Нашими соседями оказались довольно приятные люди (в основном в возрасте), каждый из которых улыбкой, взглядом или словом восхитился нарядом моей спутницы, а то и позавидовал её вкусу.
Едва мы познакомились с сотрапезниками, только-только притронулись к еде и вину, как желание танцевать вновь овладело Эммой. Однако, возвращение на паркет оказалось сродни преодолению течения: многочисленные знакомые то и дело останавливали нас. Сначала и мне и Эмме было приятно, когда я её кому-нибудь представлял, и мы обменивались с собеседниками парой каких-нибудь замечаний, восторгов или вопросов, но после пары-тройки таких остановок на пути к музыке, она заскучала. На время пришлось снова манкировать знакомых.
Было нехорошо открыто всех избегать; цель, восстановить своё имя, так или иначе, трафаретом определяла размах моих действий, и выход за его рамки был хорошо ощутим. К тому же на балу были не только видные и влиятельные люди, но и организаторы танцевальных мероприятий, журналисты. Таким образом, когда пролетело несколько танцев, и мы с Эммой вышли с паркета, я решил разнообразить процесс приветствий со знакомыми, разнообразить так, чтобы он стал интересней в её глазах. Но она неожиданно оставила меня, сказав, что ей нужно отыскать подруг. Казалось, что это сыграет мне на руку, – "как раз восстановлю нужные связи, и, может быть, найду время для друзей", – мелькнуло в голове. Однако довольно скоро я заметил, что общение с нужными знакомыми без Эммы идёт труднее, мы поменялись ролями, и теперь они избегали меня! Неужели это в силу недавних обид? Меня жестоко игнорировали, а если и удавалось стащить яблоко внимания из сада времени какого-нибудь зазевавшегося субъекта, не успевшего спрятаться в раковину причин, то рассеянность и односложность смотрели из глаз беседы. Чтобы не портить себе настроение я отыскал друзей, решив позже вновь попытать счастья уже с Эммой: "Неужели всё дело в ней?"
Наш небольшой кружок стоял в танцевальном зале, мысли и fougere искрились, беседа то и дело прерывалась смехом. Один из моих друзей познакомился на балу с иностранкой, ни слова не понимающей по-французски, и привёл её к нам. Он подговаривал нас не переходить на английский, однако её совсем не смущали трудности перевода, она тоже говорила на тарабарщине. Чего только не обещал этой princesse наш друг, какую только чушь он ни нёс, принуждая и нас участвовать во всём этом. И временами мы то забывали их, то подыгрывали: один пытался отбить гостью, другой заявлял, что она не такая уж иностранная, и говорил, что видел её там-то… Однако вскоре, перекидываемый мяч шутки был уронен, – "смотрите!", – сказал кто-то, показывая на паркет.
Каково же было моё удивление, когда я увидел Эмму, вальсирующую с каким-то военным. Бал подошёл к такому моменту, что на паркете, если и не было пусто, то по крайней мере стало свободнее, а потому было довольно легко следить за той или иной парой. Пожалуй, тогда я ощутил нечто схожее с тем, что чувствует художник на первой выставке своих картин. Одно дело видеть полотна рядом, подолгу сидеть напротив, не сводить с них внимательных любящих глаз, и совсем другое увидеть прекрасную картину, с которой вас многое связывает, издалека, обрамлённую в критику общества. Мне никогда не казалось, что я был хоть сколько-нибудь полезным учителем Эммы, скорее она учила меня на каждой тренировке, или по крайней мере мы были равны: я показывал шаги, объяснял какие-то основополагающие принципы, а она учила меня чувствовать. Поэтому, впервые увидев её на паркете издали, во мне не возникло то чувство, когда принято ударять себя в грудь, добавляя "моя школа", – нет, я лишь почувствовал восхищение, которое через минуту разбавилось сожалением и ревностью. Форма и эполеты обладали отличной осанкой и несгибаемой уверенностью, они твёрдо вели партнёршу, лишь изредка ошибаясь, Эмма же двигалась легко и грациозно, чутко слушая партнёра. В этой паре, помимо грации и силы, жили юность весны и зрелость осени, цветущий нежностью сад и тяжёлые гусеницы войны, поэтому не только наши глаза заворожёнными прожекторами следили за ней, в какой-то момент мне показалось, что большинство зрителей уподобились нам.
Впрочем, танец закончился, и отличная осанка проводила Эмму к зрителям. Едва мы вместе с музыкой пришли в себя, Эмма разыскала меня, весело поприветствовала всю компанию, удостоила меня быстрым лёгким reverence, на что я рассмеялся и ответил поклоном. Удивление моих друзей, казалось сменилось настоящим оцепенением, когда самая красивая девушка на балу не только подошла к нам, но и взяла меня под руку, да и сам я, признаться, на пару мгновений замер от удовольствия. Когда же наконец я собрался было представить Эмму, наша иностранная знакомая первой обратилась к ней:
– Вы удивительно танцуете, – почтительно сказала она на чистом французском.
Мои друзья прыснули смехом.
– Да ну их! – сказал я Эмме, уводя её, – потанцуешь со мной?
Играл приятный фокстрот, и я объяснил своей партнёрше причину дружеского смеха, рассказал ей, как всем понравился её танец
