— Я знаю.
— Он не дал тебе шанса объясниться. Это было глупо. Он позволил своей глупой мужской гордости убить лучшее, что у него когда-либо было.
Я киваю. Это не помогает. Совсем. Ничуточки.
— Ты собираешься попытаться вернуть его?
— Нет, — говорю я.
— Я не верю тебе. Ты лжешь мне, Алекс.
— Нет. Ни в коем случае. Он все испортил, Келли. Он разбил мне сердце. Я не хочу возвращаться к этому. Ни в коем случае.
— Конечно, Алекс. Как знаешь.
Она возвращается к своему напитку, а я смотрю в зеркало, висящее над баром. Лгала ли я ей? Лгала ли я себе?
Я не знаю ответа.
Глава 4
И не говори, морпех
(Дилан)
Утро понедельника. Восемь часов. Время моей пытки в Администрации Ветеранов.
Сперва, когда меня ранили, они эвакуировали меня в госпиталь Баграма, дыру за хрупкими стенами, заставленную контейнерами для кораблей и временными удобствами. Я мельком увидел его из-за дверей госпиталя, оставаясь каким-то чудом в сознании. Я помню, как видел госпиталь, пролетающий подо мной, и понял, что, возможно, попаду домой.
Я помню, что меня привезли в отделение скорой помощи, и ничего больше после этого до того момента, как я проснулся в Германии. Там доктора сказали мне, что существовал значительный риск того, что я потеряю ногу: повреждение мышц и глубоких тканей было чудовищным. Я провел почти тридцать дней в Германии, затем меня отправили в Вашингтон до тех пор, пока меня не уволили из армии в середине мая. Они спасли мне ногу, но в тот момент я все еще был в инвалидном кресле.
В Уолтер Рид я встретил представителя Колумбийского Университета, который посоветовал мне подать заявление. Я сомневался. Сильно сомневался. Я не думал, что смогу успешно учиться в колледже, а уж тем более в самом престижном колледже Колумбии.
Но моя мама заставила меня сделать это. Она заставила меня встать из инвалидного кресла, пройти курс физиотерапии, сделать все, что говорили врачи и еще больше. Она работала с парнем из Колумбии, который расчистил мне путь, включая тот факт, что я давным-давно пропустил последний срок сдачи. И вот я здесь.
Посмотрите, я смог. Я довольно-таки счастливый парень. Робертс кормит червей на кладбище в Бирмингеме в штате Алабама. Я встретился с его семьей в августе. Я наконец-то полностью встал из инвалидного кресла, и отправился туда выпить пива с его отцом, обнять его мать и поплакать. Иногда я хочу, чтобы выжил именно он. Все это было делом случая. Почему его убили, а меня оставили живым? Я не знаю.
Оборотная сторона счастливчика — иногда я не тот парень, каким был. Я хочу нарисовать картинку у вас в голове. Просто представьте мозг: большой серый блок, соединенный с твоим телом при помощи ствола головного мозга и позвоночника, плавающий и окруженный жидкостью и защищенный моим большим толстым черепом. Теперь возьмите кувалду и ударьте по нему, сильно.
Именно это и случилось. Если быть честным с самим собой, это было трудно принять. Возможно, я и не самый лучший студент в мире, но я довольно-таки умный. Был когда-то, по крайней мере. Сейчас…у меня проблемы. Иногда у меня проблемы с памятью. Например, я не помню, где я должен быть, или какой сегодня день, или как складывать и вычитать. Становится хуже, когда я устаю, я забываю слова. Я могу говорить о шторме, а затем внезапно забыть такие простые слова, как голубой, или небо, или мое собственное имя. Оно будет вертеться где-то здесь, на кончике моего языка, но я просто не смогу воспроизвести его.
Тем не менее, когда меня приняли в Колумбийский Университет, Союз Ветеранов Атланты договорился о продолжении курса моей терапии здесь, в Нью-Йорке. Три раза в неделю я отправлялся в Совет Ветеранов на 23-ей Ист Стрит, где меня ощупывали, кололи, растягивали и теребили.
— Доброе утро, — говорю я, когда меня вызывают, и медленно, без трости, иду в кабинет Джерри Вайнштейна.
Джерри — крупный парень. Монстр. Морской пехотинец лет сорока, который потерял ногу в 2004 году. У него полное отсутствие симпатии к ерунде, которую я несу. Ах да, еще он любит причинять мне боль.
— Что стряслось, Пэриш? Почему ты такой бодрый? Всего лишь утро понедельника.
Я смотрю на него, стараясь сохранить серьезное выражение лица.
— Не могу представить другого места, где бы я хотел провести утро понедельника, кроме компании никому не нужного морпеха с фетишем к жестокости.
Он хохочет.
— Ты получишь дополнительную работу за это, новобранец.
— И не говори, морпех.
Усмехаясь, он спрашивает:
— Хорошо, как нога?
— Лучше. Эти несколько дней я ходил без трости, но брал ее с собой на всякий случай. Все еще двигаюсь медленно.
— А как голова? — спрашивает он, постукивая себя по голове.
Я пожимаю плечами.
— Терпимо, особенно с математикой. Раньше с математикой у меня было все хорошо.
— Хм, — бормочет он кивая. — Чувствительность к свету?
— Да, всегда.
— Голова болит?
— Могло бы быть лучше, я не уверен.
— Хорошо. Ты принес снимок компьютерной томографии?
Я думаю об этом. Затем качаю головой.
— Я не знаю. Это было в Атланте. Три недели назад? Месяц назад?
Он медленно кивает, затем говорит:
— Ладно, пора сделать другой. Я направлю тебя к врачу на обследование головы на следующей неделе. Давай посмотрим, что с ногой.
Он сделал осмотр моей правой ноги. Было больно. Мышцы моего бедра и икр были крайне слабы: можно увидеть, что моя правая нога худее, чем левая.
— Ты делаешь успехи, — говорит он. — Я думаю пора вернуться к пробежкам.
— Бегать? Я едва могу ходить.
— Да. Время потрудиться, Пэриш. Просто будь уверен, что с тобой будет друг в случае, если ты упадешь или что-то еще. Но я хочу, чтобы ты начал бегать. Вторник, четверг, суббота. Начни с коротких дистанций, но увеличивай расстояние. Ты слышишь меня?
Я мрачно киваю, затем говорю:
— У меня нет друзей.
— Что ж, найми кого-нибудь. Но постарайся и сделай это.
— Да, сэр
— Ты сказал это только потому, что любишь меня.
— Конечно, Джерри.
— Хорошо, задница. Время для тренировки.
Я мрачно киваю и встаю. Продолжаю думать. Кто мог бы поддерживать меня, пока я бегаю? Никто. Или был один человек, но… могу ли я попросить ее? Это безумие — думать об этом? Я не хочу, чтобы она жалела меня. Я не хочу, чтобы она делала это потому, что знала, что у меня нет друзей, и я одинок. Я не хочу, чтобы она делала это из-за нашего прошлого, разговор о котором нарушает правила. И, черт возьми, не важно, что я делал, но я не мог перестать думать о ней. Я не мог перестать представлять ее запах. Не мог перестать думать о том, как чудесно было бы держать ее в своих объятиях.
