безупречную фигуру. Её платиновый блонд сиял, как в рекламе люксового шампуня, а холодные голубые глаза уже скользили по моему свободному льняному платью песочного цвета и мягким кожаным мокасинам. Несмотря на дорогой крой и этикетку дизайнера, платье было слегка помято, а на мокасинах виднелась пыль — следы долгой прогулки в поисках тени
— Марин… Привет. — Я попыталась улыбнуться, но губы не слушались. Мы стояли так близко, что запах её парфюма — холодный, дорогой — перебивал духоту. Как будто сама моя беременность была дурно пахнущей неловкостью.
— Господи, я тебя не узнала! — Она сделала шаг назад, окидывая меня театральным взглядом. — Ну надо же, из нашей скромной «педагожки» — в жены олигархам! Как твой… Гардей, кажется?
— Гордей, — поправила я, чувствуя, как Лия бьёт ножкой в ребро. Точно в такт её язвительному тону.
— Ах да, Савелов! — Марина щелкнула пальцами. В её глазах мелькнуло что-то острое, хищное. — Весь курс судачил, когда ты бросила учебу. Говорили, он увез тебя на яхте в Монако, а ты… — Она нарочито замолчала, рассматривая мой живот. — …оказалась тут. С «последствиями».
Жара стала невыносимой. Голова закружилась. Я вспомнила нашу аудиторию: запах мела, старых парт, её смех за спиной, когда я заикалась на семинаре. Она всегда знала, где уязвить.
— Тебе повезло, — продолжила Марина, играя массивным кольцом на пальце. — Сидишь в золотой клетке, пока мы, дуры, практику в пятом «Г» проходим. Вчера Петрович опять орал: «Куда вы лезете, Марина Степановна? Вы не Савелова, вам зарплату отрабатывать!» — Она передразнила методиста, но в её голосе звенела горечь. Зависть? Злорадство?
— Я… Я доучусь, — пробормотала я, глядя на барханы ивы над рекой. Гордей обещал репетиторов после родов. Обещал многое.
— Конечно, — она фальшиво улыбнулась. — С такими-то возможностями. Хотя… — Она наклонилась, будто делясь секретом. Её духи ударили в нос. — …слышала, у твоего принца есть сестра. Такая… яркая. Адель. Она часто в новостях. Светская львица, филантроп. — Пауза. Хищная. — Говорят, они очень близки. Особенно после смерти мамы Гордея.
Ледяная волна прокатилась по спине. Она знает. Или догадывается? Я сжала кулон отца, спрятанный под тканью.
— Они сводные, — сказала слишком резко. — Не родные.
Марина рассмеялась — звонко, как колокольчик, но в глазах не было веселья.
— Ах, детка, кровь — не вода. Особенно в таких семьях. — Она поймала такси взмахом руки. — Ладно, бегу! У меня свидание с сыном декана. Не то что у тебя, конечно, но… шанс. — Дверь захлопнулась. Она высунулась из окна: — Береги животик! И… мужа. Мало ли что.
Такси рвануло с места. Я осталась одна, прижавшись к горячей ограде набережной. Слова Марины висели в воздухе ядовитой дымкой: «Они очень близки». Лия толкалась тревожно, будто чувствовала, как моё сердце колотится.
Из тени платанов вышел человек в чёрной кепке. Невысокий. Сумка через плечо. Он остановился в десяти шагах, доставая сигарету. Но не закурил. Просто смотрел. На мой живот.
Ледяной страх сковал ноги. Аделия? Её люди? Я вспомнила угрозы: «Беременные легко падают с лестниц». Набережная была пустынна. Только вода, камни и этот человек.
Я рванула прочь, не разбирая дороги, одной рукой прижимая Лию, другой набирая номер Гордея. Он поднял трубку мгновенно:
— Ася? Что случилось?
— Человек… Следит… — выдохнула я, спотыкаясь о бордюр.
— Где ты? — Его голос стал резким, командным. — Не двигайся! Оглянись — есть вывески? Машины?
Я обернулась. Человек в кепке исчез. На его месте стояла пожилая пара с собачкой.
— Я… Я на набережной. У ротонды. Кажется… кажется показалось.
— Жди. Я через семь минут, — он бросил трубку. Не «я выезжаю». Не «скоро». Через семь минут. Значит, уже ехал. Уже искал.
Я прислонилась к колонне ротонды. Солнце слепило. В ушах звенел смех Марины: «Они очень близки». И голос Гордея в трубке: «Жди».
Лия толкнулась сильно, будто говорила: «Мама, я здесь. Мы не одни».
Но когда чёрный лимузин резко остановился у тротуара, и Гордей выскочил из машины, бледный, с перекошенным лицом, я впервые подумала: А что, если «близки» — это не про кровь? А про то, что он тоже боится теней?
Он схватил меня за плечи, окинул диким взглядом: — Где он? Тебя тронули? Лия…
Его руки дрожали. Сильнее, чем в тот день, когда Инесса принесла фото инкубатора. И я вдруг поняла — его страх был настоящим. Таким же, как мой.
— Никто не тронул, — прошептала я, прижимая его ладонь к животу. Лия ответила тихим толчком. — Просто… напомнили, что у тебя есть сестра.
Глаза Гордея сузились. Он обвёл взглядом набережную, будто выискивая невидимого врага. Потом резко обнял меня, так крепко, что кости хрустнули.
— У меня есть ты, — прошептал он в волосы. — И Лия. Всё остальное — пыль.
Но когда он помогал мне сесть в машину, я увидела, как его взгляд метнулся к тени под платанами. Туда, где стоял человек в кепке. Или мне снова показалось?
Дверь захлопнулась. Кондиционер окутал холодом. А в кармане сарафана замигал телефон — неизвестный номер, фото: Гордей у подъезда Адели. Дата: сегодня. 12:07. Как раз когда он сказал: «У совета директоров».
Я выключила телефон. Солнце било в лобовое стекло, слепя, но не грея. Марина права. В золотой клетке тоже бывает холодно. И тени здесь — самые длинные.
Глава 17
Ася
Холод салона лимузина обволакивал кожу, но внутри всё горело. Гордей сидел рядом, его рука тяжело лежала на моём колене — пальцы всё ещё сжаты в бессознательном кулаке. Он смотрел в боковое окно, напряжённый профиль вырезан на фоне мелькающих деревьев. Казалось, он не дышал, лишь сканировал тени за тонированным стеклом, выслеживая невидимую угрозу. Запах его одеколона, обычно успокаивающий, теперь смешивался с пылью на моих мокасинах и сладковатой нотой страха.
— Ты уверена, что с тобой всё в порядке? — Его голос прозвучал глухо, будто из-под воды. Он не поворачивал головы, продолжая вглядываться в ускользающую набережную. — Лия? Она двигается?
Я кивнула, не в силах говорить. Моя рука инстинктивно легла на живот, где под тонким льном пульсировала жизнь. Лия затихла после пережитого испуга, лишь изредка шевелясь, как рыбка в глубине. «Я с тобой», — казалось, говорили эти тихие толчки. Но успокоения они не приносили. В ушах все еще звенел ядовитый голос Марины: «Они очень близки. По-особенному». И её последнее, брошенное на ветер: «Береги мужа». Как будто она знала что-то. Или предупреждала.
— Кто это был, Ася? — Гордей наконец повернулся ко мне. Его глаза, обычно такие уверенные, сейчас были темными безднами тревоги. — Описал бы. Хотя бы примерно.
Я
