покажет нам свой кейс для дебатов.
Когда они выходили к лимузину, Ася заметила: на месте разбитого диктофона лежала новая коробочка. Внутри — старый кулон отца, вправленный в золото. На записке бисерным почерком: «Крылья нельзя купить. Но можно перестать их подрезать».
В Париже Адель, разглядывая фото их обеда через взломанную камеру, разбила зеркало. Осколок в руке блеснул как нож.
— Счастливая семья? — прошипела она, рисуя кровью на стене: «Лия» — Посмотрим, как ты запоёшь, когда твоя клетка рухнет.
Глава 13
Ася
Солнечный луч скользнул по позолоте чайной пары, ослепив меня на мгновение. Я прикрыла глаза, чувствуя, как Лия переворачивается внутри, будто пытается спрятаться от этого слишком яркого мира. Гордей поставил передо мной тарелку с пирогом — края подгорели, начинка вытекла, словно рана. «Следы счастья», — прошептал во мне папин голос, но сейчас это напоминало скорее шрамы.
— Мама говорила, тебе нельзя нервничать, — Гордей разминал пальцы, испачканные в тесте. Он выглядел нелепо в фартуке с надписью «Шеф-повар», купленном кем-то из прислуги. Раньше он бы умер от стыда за такие картинки.
Я ткнула вилкой в вишню, наблюдая, как сок медленно растекается по фарфору. «Инкубатор», — звенело в ушах. Аделина усмешка, её рука на его плече в тот день, когда я вернулась с УЗИ… Я резко вдохнула, заставляя себя смотреть на Гордея. Он избегал моего взгляда, будто боялся, что я увидит в его глазах отражение того дивана.
— Спасибо, — выдавила я, зная, что это звучит фальшиво. Его плечи дёрнулись, словно он ждал упрёка, а не благодарности.
Телефон в его кармане завибрировал. Мы оба замерли, и в тишине жужжание показалось криком. «Инесса», — прочитала я на экране, когда он резко выдернул аппарат. Его пальцы сжали стекло так, что оно затрещало.
— Не отвечай, — сказала я тише, чем планировала. Не просьба, не приказ — просто констатация.
Он швырнул телефон в заполненную раковину. Всплеск воды окатил мрамор, но он не двинулся вытирать брызги. Раньше это вызвало бы скандал. Теперь он смотрел на меня, как ученик, ожидающий оценки.
— Поедем к маме? — спросила я внезапно, сама удивившись. Лия толкнулась вбок, будто одобряя. — Виталий хотел показать тебе свою модель ООН…
Гордей кивнул слишком быстро, сбивая чашку. Фарфор разбился о пол, и я невольно втянула голову в плечи — детский рефлекс, оставшийся от маминых вздрагиваний, когда в старом доме скрипели половицы. Папа всегда обнимал её тогда, шепча: «Это просто дом стучит, как наше сердце». Но вместо крика Гордей опустился на колени, собирая осколки голыми руками.
— Прости, — прошептал он, и капля крови с его пальца упала на белый кафель. Алый цветок. «Как вишнёвые пятна», — подумала я, чувствуя, что схожу с ума.
Дорога в город вилась серой лентой. Я прижимала кулон отца, спрятанный под блузкой. Гордей сидел рядом, листая документы о визите Виталия в Женеву. Его рука иногда касалась моего колена, но тут же отдергивалась, будто обжигалась.
— Ты уверена, что хочешь этого? — спросил он, когда лимузин остановился у знакомой пятиэтажки. В его голосе дрожала тревога — боялся ли он маминых упрёков или того, что я останусь здесь навсегда?
Дверь открылась прежде, чем я успела ответить.
— Сестрёнка! — Витя влетел в машину, пахнущий школьной типографской краской и яблоками. Его рюкзак шлёпнулся на колени Гордею, оставив след на дорогой ткани. — Ты должна посмотреть мою речь про санкции! Я там вставил про «дипломатию пельменей», как мы с тобой придумали…
Гордей замер, глядя на пятно. Я затаила дыхание, готовясь к взрыву. Но он лишь стряхнул крошки, доставая из портфеля смятые листы.
— «Пельмени как инструмент мягкой силы»? — он поднял бровь, и Витя засмеялся, доверчиво ткнув его в плечо.
— Ну ты же сам говорил, что переговоры должны быть… как тесто — мягкими, но плотными!
Я наблюдала, как Гордей медленно, будто сквозь боль, улыбается. Его рука непроизвольно потянулась поправить Витины вихры, но замерла в воздухе. «Он учится», — поняла я, и что-то ёкнуло в груди.
Мама встретила нас пирогом. Настоящим, с неровными краями и дырой посередине, где тесто провалилось.
— Садись, родная, — она потянула меня на старый стул, застеленный новой клеёнкой. Её пальцы дрожали, вытирая крошки со стола. — Гордей, вам чаю… элитного? У нас есть…
— Обычного, — перебил он, снимая пиджак. Его взгляд скользнул по стене, где вместо вышивки висел плакат Вити с графиками. — Спасибо, Ольга Ивановна.
Мы ели в тишине, нарушаемой только Витиным бормотанием о дебатах. Гордей ковырял вилкой корж, будто искал в нём ответы. Вдруг его телефон загудел — на экране мелькнуло: «Неизвестный номер. Париж».
— Я… — он встал, споткнувшись о скрипучую дверь балкона. — На секунду.
Мама схватила мою руку под столом. Её ладонь, шершавая от крема, сжала мои пальцы так сильно, что кости хрустнули.
— Он бьёт? — прошептала она, и в её глазах отразился не папа, а череда телепередач о несчастных замужних женщинах, которые она смотрела в новой квартире.
Я покачала головой, глядя, как Гордей за балконным стеклом рвёт на части сигарету. Дым окутывал его, но сквозь туман я разглядела, как он швыряет телефон вниз, на ржавые качели детской площадки.
— Он бьёт сам себя, — ответила я, и мама заплакала, прижимая мою руку к щеке.
— Прости, — выдохнула она, — это я… После новостей про ту бизнесмена, что избивал жену… — Голос её сорвался, и я вспомнила, как папа учил нас с Витей: «Страх — это ветер. Научись ставить ему парус».
Перед отъездом Витя сунул мне в карман свёрток. Дома, развернув, я нашла диктофон-ручку. «Адель звонила, — написал он на обрывке тетради. — Говорила, что у неё есть фото… Страшные. Будь осторожна».
Лия ударила ножкой под рёбра, когда я включила запись.
"…Ты правда думаешь, что он выбросил меня как мусор? — смех Адели, звенящий, как бьющееся стекло. — Он приходил ко мне вчера. Спрашивал, как сделать, чтобы инкубатор… прости, *ты*… не плакала по ночам…"
Я выключила устройство, чувствуя, как Гордей стоит за спиной. Его дыхание обожгло шею.
— Это ложь, — сказал он, но голос дрогнул.
— А что правда? — обернулась я, держа диктофон как нож. — То, что ты разоришь маму? Или то, что научился печь пироги?
Он схватил мои запястья, прижал к стене. Его глаза метались, ища опоры в моём взгляде.
— Правда в том, что я… — он задохнулся, будто слова резали горло, — …я не знаю, как это исправить. Но я научусь. Дай мне время.
Его слеза упала мне на губы. Солёная, как мои собственные в ту ночь, когда я нашла их сплетёнными на диване.
