предсмертный хрип.
— Не имеет? А если бы я…
— Ты не посмеешь, — он перебил её, сделав шаг вперёд. Тень от его фигуры накрыла Асю, словно саван. — Никто не поверит. Даже отец.
Он наклонился, ладонь легла на подлокотник, загоняя её в ловушку. Запах его одеколона, когда-то любимый, теперь вызывал тошноту.
— Представь: беременная истеричка, обвиняющая мужа в инцесте с сестрой. — Его губы искривились в подобии улыбки. — Тебя обсмеют. Выбросят из этого дома. И твой брат… — он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание, как яду, — Виталий останется без будущего. Мать — без лекарств.
Ася сжала глаза, пытаясь заглушить гул в ушах. В темноте всплывали лица: мама, стиравшая руки до крови на двух работах; Виталий, мечтавший спасти мир через дипломатию. Все они — заложники его денег.
— Ты монстр…
— Нет, — он выпрямился, поправляя галстук. — Я реалист. Ты выбрала эту жизнь. Теперь живи по правилам.
Он повернулся к двери, но остановился, бросив через плечо:
— Аделия уезжает. На время. Чтобы ты… успокоилась.
Когда дверь закрылась, Ася встала, подошла к окну. В саду Аделия, уже одетая в лисью шубу, садилась в лимузин. Она всегда выбирала наряды не по сезону. Перед тем как скрыться внутри, она обернулась, помахала рукой. Улыбка её была сладкой, как цианид.
«До скорого», — прочитала Ася по губам.
Она опустилась на пол, спиной к холодному стеклу. Руки сами потянулись к животу, где ребёнок толкался, будто пытаясь сказать: «Я здесь».
— Прости… — она прижала лоб к коленям, сдерживая рыдания. — Я не могу…
Но выбор уже сделали за неё. Гордей оставил ей роль марионетки: улыбаться на приёмах, рожать наследника, хранить грязные секреты. А Аделия… Аделия всегда возвращалась. Как болезнь, въевшаяся в кровь.
Иногда молчание — не сдача, а затаённый крик перед прыжком. Но Ася пока не знала, есть ли у неё крылья.
В ту ночь она нашла в шкатулке старый кулон — подарок матери. Внутри была спрятана фотография: Ася в шестнадцать, смеющаяся на фоне моря. Та, которая ещё верила в любовь.
Она спрятала кулон под подушку. Маленький бунт в мире, где даже слёзы должны быть бесшумными.
Глава 8
Дверь в новую квартиру матери скрипнула чуть громче, чем в старой — словно металлические петли недовольно ворчали на непривычную тяжесть. Ася замерла на пороге, впитывая запах свежей краски и ламината, перебивающий слабый шлейф лаванды из открытого окна. Ольга Ивановна пыталась воссоздать здесь уют прошлого — на подоконнике стояла та же ваза с искусственными ромашками, а на стене висели старые часы с маятником. Но их тиканье теперь глухо отдавалось в стерильной белизне стен, будто время здесь билось в бетонную клетку.
«Как же ты ошибался, Гордей, — подумала Ася, разглядывая глянцевую кухонную мебель. — Думал, купив маме эту коробку, сотрешь наше прошлое». Она прижала ладонь к животу, где под кожей шевелилась новая жизнь, и сделала шаг внутрь. Под ногами хрустнул идеальный паркет — никаких скрипучих половиц, помнящих отцовские шаги.
— Дочка? — Голос матери прозвучал из глубины коридора, потерявшись в непривычной акустике. Ася закрыла глаза, представляя, как раньше Ольга Ивановна, услышав скрип двери, сразу появлялась из крохотной кухоньки, пахнущей корицей. Теперь же её силуэт медленно выплывал из-за угла, будто сама стеснялась этого просторного чуждого пространства. — Ты же не одна?
«Если бы ты знала, как я одна», — пронеслось в голове, но Ася улыбнулась, входя в гостиную. Здесь, среди бежевых диванов и хромированных светильников, даже воздух казался разреженным. Она поймала себя на мысли, что ищет глазами трещинку на обоях возле окна — ту самую, куда в детстве прятала записки для папы. Но стены были безупречны.
— Гордей на совещании. Я… просто соскучилась, — солгала она, опускаясь на холодный кожаный диван.
Мать обняла её, и Ася вжалась в её худые плечи, вдыхая запах детского крема и лекарств. Сердце Ольги Ивановны стучало неровно, как сломанный метроном.
— Садись, я испекла пирог с вишней. Твой любимый, — женщина жестом пригласила к столу, где вместо вышитой ромашками скатерти лежала гладкая клеёнка.
Ася разломила хрустящую корочку, наблюдая, как вишнёвый сок растекается по белоснежной тарелке. «Раньше он впитывался в ткань, оставляя розовые пятна», — подумала она, и вдруг чётко вспомнила: папины руки, перепачканные мукой, мамин смех, когда они все трое — она, Витя и родители — лепили вареники на той самой старой кухне. Теперь Гордей оплачивал услуги повара, запретив Ольге Ивановне «коптить потолки».
— Витя сегодня дежурит в школьном клубе дипломатии, — мать заговорила быстрее, наливая чай в фарфоровые чашки с позолотой — подарок Гордея. — Говорит, их команду пригласили на международные дебаты. Ты представляешь?
Ася кивнула, сжимая вилку. Гордей улыбался, когда упоминал лицей: «Хочешь, чтобы Виталий стал нищим? Без меня он даже в университет не поступит». Её пальцы дрогнули, и столовый прибор звякнул о блюдце.
— Ты бледная, — мать потянулась к её лбу. — Всё в порядке?
«Он прикоснулся к ней там, где ты сейчас трогаешь меня», — чуть не вырвалось наружу. Вместо этого Ася отстранилась:
— Просто устала. Шестой месяц…
— Помню, как носила тебя, — Ольга Ивановна улыбнулась, но глаза остались грустными. — Толкалась так, будто хотела сбежать.
Ася засмеялась, и звук вышел хриплым. Ребёнок ответил ударом под рёбра — маленький бунтарь, как она сама. Ей вдруг страстно захотелось оказаться в старой квартире — прижаться щекой к прохладному стеклу, за которым когда-то цвела сирень, а не торчали бетонные коробки элитного района. Но Гордей продал тот дом сразу после свадьбы: «Трущобы не для моей жены».
Внезапно скрипнула входная дверь.
— Сестрёнка! — Виталий ворвался в комнату, сбрасывая рюкзак Louis Vuitton — ещё одна «милость» от зятя. Его щёки горели от мороза, глаза сияли. — Ты не поверишь! Нам дали кейс по урегулированию конфликтов! Я уже…
Он замолчал, заметив её лицо.
— Что случилось?
— Ничего, — Ася потянулась к его руке, но он отпрянул.
— Не ври. Ты плакала.
Ольга Ивановна замерла с чайником в руках. Капля кипятка упала на стеклянную варочную панель, зашипев.
— Гордей… — начала Ася, но имя застряло в горле колючим комом.
— Он тебя обидел? — Виталий сжал кулаки. В шестнадцать он казался взрослым, но тень страха в глазах выдавала ребёнка. — Я сейчас позвоню ему, я…
— Нет! — Она вскочила, пряча дрожь в коленях. — Гордей… заботится. Он даже Аделию в Париж отправил, чтобы мне спокойнее было.
Имя сводной сестры повисло в воздухе, как яд. Ася вспомнила её смех, острый каблук, впившийся в паркет их особняка, когда та проходила мимо: «Инкубатор проснулся? Принеси-ка мне кофе». Теперь Аделия щеголяла по Елисейским
