шторм попал посреди моря. Болтает его – месяц!
– Что, целый месяц?
– А то! Всякое бывает. Мачты сломало, воды пресной нет. Люди измотаны, больные. Уже молятся о смерти скорейшей. Берега нигде нет. Все! Представьте!
– Ну, постараюсь.
– А тут вдруг чайка!
– Не понимаю, – признался я.
– Чайки от берега далеко не летают. Вот она, прилетела, вестник спасения. Берег близко.
– Вот оно что!
– Конечно! Моряки на чайку молятся: не улетай! Покажи путь!
Мимо меня сновали матросы. Однажды чуть с ног не сбили, неся скрученную парусину.
– Лейтенант Добров, – недовольно окликнул меня капитан. – Что рот раззявили? Не мешайтесь под ногами.
– Что прикажете делать?
– Марш на гондек! Проверьте крепление пушек.
– Есть!
Я мигом спустился по трапу на нижнюю пушечную палубу. А здесь и проверять нечего. Такого идеального порядка я ещё нигде не встречал. Дневальный доложил, что происшествий не было. Царил сумрак, и было очень душно. Я для важности стал проверять крепления лафетов, надёжно ли закрыты пушечные порты, хорошо ли уложены ядра…. И вдруг мне показалось, что палуба ускользает из-под ног. Звуки становились то слишком громкие, то еле различимые. Перед глазами все поплыло, все предметы становились большими, неимоверно большими, но вдруг резко уменьшались. По лбу, по спине заструился горячий пот. Из желудка поднялась кисло-горькая волна. Я, шатаясь, направился к трапу, попытался вскарабкаться, но руки ослабли настолько, что я не смог удержаться и упал на карачки, стукнувшись лбом о ступеньку. Меня тут же вывернуло.
– Ваше благородие! – закричал вахтенный матрос. – Эх, ма! Никак болтунчика схватили? Эй, там, наверху! Помогите лейтенантика вытащить на воздух.
Меня подхватили крепкие руки и чуть ли не вынесли на верхнюю палубу. Я перегнулся через борт и долго опорожнял желудок. Матрос Иван Дубовцев крепко держал меня за шиворот. При каждом взлёте корабля меня вдавливало в борт, и, казалось, переломит пополам, а после тело становилось невесомым, и я парил в воздухе.
– В лазарет! – приказал капитан.
Корабельный лекарь влил в меня какую-то солёную кислятину, отчего желудок перестал бунтовать.
– Я умираю? – испуганно прохрипел я, цепляясь за лекаря.
– Вот ещё! Умирать он вздумал! – недовольно пробурчал седовласый немец. – Успеете, сударь. А сейчас – снотворного – и спать.
Иван Дубовцев, дотащил меня до койки, стянул сапоги, стащил сюртук. Как только голова коснулась жёсткой подушки, меня закружило, завертело, и я тут же провалился в пучину сна. Спал я долго. Иногда просыпался, оттого, что падал на пол. Пытаясь понять, что происходит, я открывал глаза, таращился в темноту. Каюта кувыркалась. Меня швыряло от стенки к стенке. Смутно помню, как открылась дверь. Лицо обдало мелкими брызгами. Дубовцев мокрыми холодными руками взвалил меня обратно на кровать и крепко привязал верёвками, чтобы я опять не свалился на пол.
Проснулся ослабленный и голодный, как будто после долгой зимней болезни. С трудом отвязал верёвки, оделся и, держась за перегородку, вышел на палубу. Стоял тихий ясный августовский день. Солнце жарило. Дул лёгкий ветерок. Море едва подёрнулось рябью.
– Ожили, лейтенант? – окинул меня внимательным взглядом майор артиллерист. Он посасывал закопчённую пеньковую трубку, выпуская из носа клубы дыма, словно дракон. – Как себя чувствуете?
– Благодарю, не очень, – проскулил я.
Наш корабль плыл первым, убрав половину парусов. Сзади неровным строем в три колонны шли остальные суда.
– Сколько же я проспал?
– Да вы не волнуйтесь, Добров, – усмехнулся майор. – Мы без вас вполне справились. Тут такой шторм разыгрался, чуть бушприт не потеряли. Но, слава Богу, ни один корабль не затонул. Вы сходите лучше на камбуз, да поешьте хорошенько. Чайку горячего хлебните. Вы, вон какой бледный, – смотреть жутко.
Матрос Иван Дубовцев поймал меня на пути к камбузу и отвёл в кают-компанию. Усадил за стол. Принёс жареной рыбы, сухарей и чаю.
Одного взгляда на еду хватило, чтобы желудок вновь начал бунтовать.
– Не могу есть, – пожаловался я.
– Это сейчас исправим! – сказал невозмутимый Дубовцев, убежал и вновь появился с тарелочкой, на которой лежали ломтики лимона. Заставил меня сжевать пару кислых долек. После этого я принялся за рыбу.
– Барабулька. Черноморская, – объяснял мне Дубовцев. – Вкуснее рыбы не бывает.
– Пересоленная, – сказал я.
– Это так надо, – успокоил меня мой матрос-опекун.
После еды стало немного легче, и я направился к адмиралу. Нашёл его на квартердеке. Он обсуждал с капитаном Сарандинаки курс эскадры.
– Корабли сильно разметало во время шторма, – докладывал капитан. – Но сейчас эскадра в сборе.
– Есть сильные повреждения? – спрашивал Адмирал.
– Исправим своими силами, – заверил его Сарандинаки. – Вот, только на линейном «Святая Троица» – руль сорвало. Авизо «Святая Ирина» потрепало. Сильная течь.
– Прошу вас созвать военный совет. Пусть капитаны прибудут с докладами о состоянии кораблей. Если есть сильные повреждения на каком из кораблей, надо их отправлять обратно в Севастополь, – решил адмирал. – Пусть отремонтируются, как следует, и догонят нас.
Ушаков заметил меня.
– Рад видеть вас в здравии, Добров, – добродушно улыбнулся он.
– Мне ужасно стыдно, господа, – сказал я. – Я не оправдал вашего доверия.
Адмирал и капитан рассмеялись.
– Не стоит так убиваться, – махнул рукой Ушаков. – Обычное дело с новичками. Мы все через это прошли.
– Правда? – удивился я. – Быть такого не может.
– Да, вы не переживайте, – сказал капитан. – Не один вы такой. Пятерых матросов разболтало, а гардемарины – все поголовно слегли. До сих пор к борту бегают морского козла дразнят.
– Коль выздоровели, – сказал Ушаков, – занимайтесь должностными обязанностями. Работа – лучшее лекарство от всякой хвори.
* * *
Спустя десять дней эскадра подошла к Босфору, или как ещё его называли: Дарданеллы Константинопольского пролива. Зелёные берега сползали к морю, как будто хотели напиться. Вершины холмов покрывали густые рощи. На склонах ровными рядами росли виноградники. Попадалось множество усадьб, окружённых садами. Небольшие селения. Белые домики с плоскими крышами. Свечки минаретов торчали ввысь. Торговые корабли под флагами разных стран плыли навстречу. Стаи цапель, отдыхали в затонах. При нашем приближении птицы взмывали в воздух огромными тучами, заслоняя солнце. Дельфины кружили у самых бортов.
Тут же был отослан авизо «Панагия» в Константинополь к русскому послу с донесением. На следующий день пришёл ответ с приглашением: войти в турецкие воды.
– Посмотрите, – сказал Ушаков капитану Сарандинаки, передавая ему подзорную трубу. – Подходим к Константинопольскому каналу?
– Прикажете прямым курсом к Царьграду?
– Не стоит. Давайте бросим якорь напротив Буюктера, – приказал адмирал.
Городок Буюктер оказался чистым, утопавшим в зелени садов. Здесь в основном располагались загородные дома иностранных дипломатов. Поэтому городок выглядел больше европейским, нежели азиатским. Но были и турецкие улицы. Домики теснились на склонах, будто опята на пне.
Кое-где торчали башенки минаретов.
Как только мы подошли к Буюктеру, народ
