Читаем без скачивания Смерть ростовщика - Лео Мале

– Нет.

– Значит, все останется между нами? Мой жених и мать не узнают, что...

– У меня нет причин болтать. Я вас... исповедовал, как вы выражаетесь, ради самообразования. Мне безразличен Кабироль.

Она подарила мне признательный взгляд:

– Спасибо, господин Бурма... Где можно умыться? Я показал, и она отправилась обновить макияж. Оставшись один, я накинул плащ, пятерней расчесал волосы и надел шляпу. После чего прошел в кабинет Элен.

– Что, опять нужна моя помощь? – иронически поинтересовалась она.

– Нет. Я научился справляться сам. Нет новостей от Заваттера?

– Нет.

– Хм-м... У меня складывается впечатление, что ему на все наплевать. Равнодушен он к нашему делу. Вы не согласны, Элен?

– Что-то не заметила.

– М-да, вы чудесная девушка. Таких как вы – единицы... Должно быть, дело в деньгах.

– Каких деньгах?

– Не понимаете, о чем я?

– Может быть.

В эту минуту появилась Одетт Ларшо, очаровательная сверх всякой меры, с легкими следами усталости под глазами, и наша беседа оборвалась.

– Вот, – сказала она. – Я... мне остается только проститься с вами, господин Бурма.

Она мило улыбнулась Элен и протянула мне руку. Но я ее не взял:

– Вы возвращаетесь домой?

– Да.

– Я вас провожу. Мне пришло в голову, что ваша мать наверняка знала Кабироля лучше, чем вы, и что при случае она сможет дать мне сведения о Морисе Баду, который меня интересует.

Одетт напряглась:

– Сильно сомневаюсь, что мама вам чем-нибудь поможет.

– Я могу попытаться.

– Разумеется, – едко откликнулась она. – И заодно удостовериться, действительно ли я живу там, где сказала, и не соврала ли относительно моего положения.

– А вы еще называли себя идиоткой! – рассмеялся я. Как и положено хорошей актрисе, она присоединилась ко мне.

Глава седьмая

Литейщики

Госпоже Эрнестин Жакье уже перевалило за пятьдесят, но она чувствовала себя еще очень хорошо и выглядела вполне соблазнительно. Свои тщательно ухоженные седые волосы она слегка подсинивала. У нее были те же глаза и нос, что и у дочки, а кожа под косметикой казалась довольно упругой. Но слишком броский макияж раздражал. Нельзя сказать, что она отличалась элегантностью. Ее манера одеваться согласовалась с обилием косметики – отзвук тех лет, когда совсем молоденькой она блистала и кружила головы под звуки джаз-оркестров. Мне приходилось слышать разговоры о буржуазии Марэ. Возможно, она принадлежала к ней, но не отличалась той напыщенной сдержанностью, какую я кстати и некстати приписывал ее представителям. Прежде всего мне она показалась по этой причине только симпатичнее. Взаимное представление прошло на улице запросто, без всякой "светскости".

Мы с девушкой взяли такси до улицы Ториньи, но подъезд к ней был закрыт пробкой без конца и края, и я попросил остановить машину на улице де ля Перль. Мы вышли, и пока я расплачивался, позади внезапно раздался женский голос:

– Смотри-ка! Добрый вечер, дочь моя.

Одетт, отошедшая на несколько шагов, отозвалась:

– Добрый вечер, мама. Простившись с шофером, я обернулся.

Госпожа Жакье с любопытством смотрела на мое приближение, но мне подумалось, что она на все смотрела с одинаковым любопытством, в том числе и на людей или вещи, знакомые ей наизусть. Таково было естественное выражение ее глаз. На юге это называется "зачарованный взгляд".

– Моя мать, господин Нестор Бурма, – не очень уверенно сказала Одетт.

Сняв шляпу, я поклонился, пожимая протянутую госпожой Жакье руку:

– Очень приятно. Одетт мне часто говорила о вас.

– Весьма мило с ее стороны, – иронически протянула она. – И неожиданно. Представить себе не могла, что вне дома она хотя бы вспоминает о моем существовании... Вы давно знакомы?

– Достаточно. Но еще более давно мы потеряли друг друга из вида. Сегодня вот встретились совершенно случайно.

– Ты мне никогда не говорила об этом господине, – упрекнула она дочь. И, не дожидаясь ответа, обратилась ко мне. – ...Господин... как?

– Бурма, – подсказал я. – Нестор Бурма.

Она поджала губы.

– Ваша фамилия мне как будто знакома.

– Ювелир с Елисейских полей и Больших бульваров носит такую же, – напомнил я.

– Это вы и есть?

– Увы! Нет.

– Его тоже зовут Нестор?

– Не думаю.

Она засмеялась без видимой причины. Довольно дурацким смехом.

– Вы мне нравитесь. Я знаю не всех друзей моей дочери... В наши дни дети не доверяют родителям... Но из всех, кого я знаю, вы мне нравитесь больше всего... – Она пожала плечами. – ...Теперь она наконец выходит замуж. Глупости закончены. Если только замужество не является очередной. Как посмотришь, что из этого порой выходит... О! Господи!..

Она, должно быть, оставила молоко на плите или что-то вроде того, и внезапно об этом вспомнила. Выглядело ее поведение именно так. Еще в такси Одетт заставила меня обещать ничего не рассказывать матери о ее проделках у Кабироля. Мне эти предосторожности сейчас казались совершенно излишними. Она сама вполне могла все рассказать матери вдоль, поперек, по диагонали и насквозь. Ничем при этом не рискуя. Потому что все, входившее в одно ухо, незамедлительно выходило через другое, не слишком задерживаясь посередине, в пустыне ее мозга.

– Кстати, – она повернулась к дочери, – Жан создал новую модель пингвина, ее можно будет использовать в качестве подставки для лампы. Вот увидишь, очень красиво. Как раз сейчас они готовят формы. Вот почему я была в мастерской. И потом, у меня опять нервы. Мне необходимо было движение...

Я ей поверил без труда. Она указала на узкий проход между двумя магазинчиками, откуда по всей вероятности вынырнула перед нашей встречей, что, впрочем, не являлось откровением для Одетт. Та должно быть очень давно знала, что в этом здании находилась "Старинная Литейная Мастерская Марэ Виктора Ларшо", как утверждала эмалированная табличка, прикрепленная над входом.

– Жан был очень недоволен, не найдя тебя, – продолжала госпожа Жакье. – Жан – мой будущий зять, – сочла она необходимым пояснить, – господин... господин...

Она раздраженно защелкала языком. Это получалось не слишком почтительно, зато ясно отражало состояние ее души.

– Решительно, я никогда не запомню ваше имя, хотя оно и кажется мне таким знакомым...

– Нестор Бурма.

На сей раз оно даже не дошло до ее ушей. Внезапно посерьезнев, она задумалась.

– О! Не будем оставаться здесь, – спонтанно решила она, будто подчиняясь капризу. – Ты посмотришь новую модель, Одетт?

– Нет, – ответила блондинка слабым голосом, – я устала.

Конечно, госпожа Жакье была неплохой женщиной, но эксцентричной и довольно чудаковатой, и возможно, не признаваясь себе в этом, дочь немного стыдилась ее.

– Вы идете, господин Бурма?

– Браво, сударыня.

– Почему браво?

– Вы без запинки произнесли мою фамилию.

– Право... у меня впечатление, будто я ее очень хорошо знаю. Любопытно, верно? В конечном счете, возможно, Одетт мне все-таки говорила о вас, хотя это и не в ее привычках...

Я промолчал.

– Ладно, идемте посмотрите мои мастерские.

Фраза прозвучала почти приказом.

– Я возвращаюсь домой, – сказала Одетт.

– Хорошо, – живо одобрила ее маты – Скажи Марии, чтобы приготовила аперитив. Или сама приготовь. У бедной старушки так плохо с головой, что она запросто спутает бутылку отбеливателя с винной... Вы ведь не откажетесь зайти к нам выпить стаканчик, правда?

– Не хотелось бы вас беспокоить...

– Что за церемонии. У меня впечатление, будто мы знакомы всю жизнь!

Она задумчиво смотрела вслед уходившей дочери, а когда та завернула за угол, пожала плечами и вновь взялась за меня:

– Вам приходилось видеть работу литейщиков?

Ее "зачарованный" взгляд потемнел и изучающе устремился на меня.

– Нет. Не было случая.

– Вот увидите, это очень интересно.

Я последовал за ней. Визит в литейную мастерскую – в квартале их несчетное множество – по-моему, составляет часть испытаний, предназначенных для туристов. Про себя я взмолился, чтобы госпоже Жакье затем не пришло в голову показать мне исторические особняки, другие местные достопримечательности, с обязательной остановкой на месте Тур дю Тэмпль, – Людовик XVII и проблема его происхождения, – перед Школой искусств и ремесел, Национальным архивом. Национальный архив мне напомнил о Морисе Баду. Лучше уж быть полюбезнее с госпожой Жакье, какой бы утомительной она ни казалась, если я хочу выудить у нее сведения о молодом человеке. Но, откровенно говоря, я начал сомневаться, не гроблю ли я понапрасну лучшие годы...

Мастерская располагалась в глубине двора. Уже в проходе давал о себе знать сильный запах расплавленной меди. Через открытую дверь проглядывалось движение массивных фигур на ярко светящемся, пылающем фоне, расцвеченном темно-красными и фиолетовыми вспышками. Оттуда же доносилось непрерывное потрескивание.