— Только не надо лицемерия. А то, что она стреляла в него весь вечер глазками, перешептывалась и хохотала с подругами, разговаривала чуть громче, чем нужно, — это ты в рас чет не берешь. Бедному парню только-только одна единственная мыслишка в голову пришла и он подошел, а тут какая предварительная работа была проделана… Да и не всегда парень первый подходит. А если, к примеру, девушка пригласила парня на «белый танец», и они так познакомились и впоследствии поженились, то ты будешь считать этого парня пассивным, а ее активным партнером?
Он замолчал. И я молчала. Для меня это была слишком новая точка зрения.
— Я же тебя спросил?
— А я думала, что это риторический вопрос.
— Никакой риторики. Я тебя прямо в лоб спрашиваю: парень, к которому первой подошла девушка, активный или пассивный?
— Не знаю…
— А если она его всю жизнь будет сильнее любить, ревновать и все такое прочее?
Я пожала плечами.
— То-то и оно! — воскликнул Лека. — Вы все примитивно рассуждаете, что пассивный гомик — это тот, кого имеют, а активный — тот, кто имеет… Стало быть, пассивный — это псевдоженщина, а активный — это все-таки еще мужчина. И так определено природой. При этом к пассивному вы относитесь с презрением, а к активному — с легким непониманием… Нет, Мэри, это не так. Тут дело не в физиологии, а в темпераменте…
Мы подошли к моему дому, и Лека галантно открыл передо мной нашу тяжелую входную дверь.
На лестнице у нас, как обычно, лампочки горели через одну, и Лека бережно подхватил меня под локоть.
— И все-таки ты не рассказал мне, как это начинается…
— Ты хочешь, чтобы я насухую рассказал историю своей жизни?
— Да нет, я просто хотела узнать, как это со всеми бывает, — гнула я свое. Мне не давала покоя моя история с Никой. В какой-то момент разговора я начала опасаться, что я скрытая лесбиянка и сама этого не знаю, но именно поэтому и не нахожу нормального счастья с мужчиной.
— А со всеми это происходит каждый раз по-разному. У каждого своя история. Я могу рассказать только свою. О других у нас рассказывать не принято.
4
У меня дома был коньяк и немножко «Шартреза» для Татьяны. После того случая с неудачной попыткой спровоцировать выкидыш я на него смотреть не могла. А для Таньки он по-прежнему оставался любимым напитком.
Разволнованная своими мыслями, я с удовольствием тяпнула с Лекой рюмочку коньячку. Он выпил сразу вторую, пососал лимонную дольку, налил себе третью, сделал маленький глоток и заговорил:
— Началось, как я уже сказал, еще в школе, в восьмом классе. Все мои друзья ходили смертельно влюбленные и морочили голову своими любовными переживаниями. А я их не понимал. Ну девчонки и девчонки. Ну у одной грудь, у другой ноги, у третьей задница. Ну волосы… Один мой дружок признался, что когда он видит, как сбоку под черным фартуком обтягивается грудь у его соседки по парте, то у него сразу встает. Он даже несколько раз дрочил прямо на уроке. Засунет руку в карман и щиплет за головку до щекотки…
— До чего, до чего?
— Пацаны тогда слово «кончать» еще не знали… Дрались до первой кровянки, а дрочили до первой щекотки. — Какое неприятное слово…
— Зато точно передает ощущение.
— Я не про щекотку…
— Не станет же пацан в пятнадцать лет говорить: я мастурбирую. Он такого слова не знает. А словом «онанизм» нас с пятого класса врачи пугали на внеклассных занятиях. Говорили, будешь онанировать — пропадет память, потеряешь аппетит, покроешься прыщами, не сможешь вести нормальную половую жизнь. Так что это слово самое подходящее.
— Извини, я тебя перебила.
— Ничего, — криво улыбнулся Лека, — я не собьюсь. Это же моя жизнь…
Он налил себе еще коньяка, махнул рюмку залпом и продолжал:
— Так вот они мне рассказывали, а я не знал, верить им или не верить. Со мной ничего подобного не происходило. Я и в Пушкинский музей с пацанами ходил и на самых голых теток смотрел, и на пышных рубенсовских и на худых голландских, и на ренуаровских розовых женщин — ничего. Хоть бы что-нибудь шевельнулось во мне… Потом ребята постоянно приносили порнографические фотографии, знаешь, такие мутные и очень похабные, которыми торгуют в электричках глухонемые. Так вот, пацаны от одного взгляда на эти картины становились малиновыми, начинали пых теть, как паровозы, и лезли рукой в карман, а на меня и эти карточки не действовали…
— А у тебя вообще это бывало? — осторожно спросила я.
— Конечно! И в трамвае от тряски, и утром в постели…
Только я при этом никаких баб, извини, себе не представлял… Желания мои были совершенно расплывчатые… Что то такое розовело, манило, а что именно, мне никак не удава лось рассмотреть. Все было как в тумане, и я никак не мог навести фокус моего воображения… Но когда еще в пятом или в шестом классе пацаны собирались у кого-нибудь дома, пока родителей нет, и, насмотревшись карточек, начинали дрочить, то и я, глядя на них, дрочил. У нас было соревнование. Кто первый додрочит до первой щекотки, кто до второй, а кто и до третьей. Выделяться при этом почти ничего не выделялось, так, прозрачная капелька, но этого было достаточно, чтобы зафиксировать победу. Да и ощущение было совершенно не таким, как у взрослых. Резкое, короткое, бес плодное, потому что почти не утоляло. Членчики даже не ложились от него. Так, может быть, мягчали на мгновение, но потом снова твердели. Я от них не отставал. И совершенно не понимал, что возбуждают меня они, а не их дурацкие снимки…
Он снова махнул рюмку коньяку и, посыпав ломтик лимона солью, с аппетитом съел его.
— А знаешь, Мэри, я ведь это никому не рассказывал… Даже странно, что я так разоткровенничался…
— Но ведь мы же с тобою старинные друзья, — сказала я холодея. «Ну, вот оно, панически подумала я. Мы с ним одинаковые. Он не мужчина, а я не женщина. В этом мы и сошлись…»
— Да, наверное… Ведь у меня нет друзей-ребят, так же, как ты, наверное, не можешь дружить с мужчиной. Если он тебе неприятен, то никак не попадет в число твоих друзей, а если нравится, то очень скоро дружба перерастет в нечто большее… А тогда я еще ничего про себя не знал, друзей у меня было много и я очень злился, когда вместо того чтобы идти со мной на каток или в кино, они убегали на свидания с девчонками.
Я тогда еще не знал, что просто ревную их. А их подружек я ненавидел. Меня от них просто тошнило самым натуральным образом, а они это прекрасно чувствовали и отвечали мне тем же.
— От меня тебя тоже поташнивает? — с кривой улыбкой спросила я.
— Да ты чего, Мэри. Сидел бы я здесь, откровенничал. Ты мне очень нравишься…
