— Белые демоны, — неожиданно произнес незнакомый голос.
Родриго в изумлении отпустил Энни, и оба удивленно уставились на внезапно возникшего перед ними юношу. Его тонкий нос и тонкие губы указывали на испанскую кровь, но прямые черные, блестящие как шелк волосы и разукрашенное, почти обнаженное тело говорили о том, что он местный.
Юноша шагнул вперед, не обращая внимания на шпагу Родриго, которую тот выхватил из ножен.
— Я не причиню вам вреда, — богато интонированным голосом сказал юноша. Местный акцент смягчал его испанский.
— Откуда ты? — спросил его Родриго.
— Раньше я жил здесь. Теперь живу в лесах за холмами.
— Где сеньор Блайт и его жена? Расскажи нам все, что ты об этом знаешь, — Родриго обвел рукой двор.
— Белые демоны устроили здесь большое побоище, — он посмотрел на Энни. — Я тебя помню. Ты внучка донны Габриэлы, да?
— Помнишь меня? Но откуда ты можешь меня знать?
— Пауло знает все, что видит, — он указал на свой глаз, обведенный белой краской. — Моя мать была служанкой в доме. Мой отец — белый демон.
Пока Пауло говорил, Энни с интересом рассматривала его. Кожа юноши имела красновато-коричневый оттенок, на безволосой груди черной краской и охрой были нарисованы две молнии, идущие от плеч к животу. Из одежды на нем лишь узкая набедренная повязка, поддерживаемая перекрученным шнурком. Мускулистые бедра юноши заканчивались длинными, жилистыми, покрытыми темным загаром ногами. Его нагота пробудила в Энни странное любопытство.
Родриго встал между Энни и Пауло:
— Расскажи нам, что здесь произошло.
Пауло посмотрел на Энни. Его глаза умоляли девушку уйти, но она, прижав ладони к кромке разрушенного фонтана, приготовилась услышать самое худшее.
— Рассказывай нам обоим. Сейчас же. Я хочу знать все подробности.
— Сомневаюсь, маленькая хозяйка, — ответил Пауло и начал свой страшный рассказ.
— …не мог поверить, что все это случилось после стольких лет, — говорил Родриго своим родителям, Армандо и Паломе Бискайно.
Предполагалось, что Энни отдыхала на софе в холле. Их поспешное бегство с Эспаньолы, бурный переход в Сан-Августин во Флориде истощил ее силы. Девушка не могла заснуть, хотя ей так хотелось впасть в спасительное забытье, чтобы хоть на время отключиться от воспоминаний о страшных событиях, погубивших ее отца и поместье Гема-дель-Мар, но тревожные мысли не отпускали ее.
— Этот парень не знал, откуда у Святой Инквизиции сведения, что Уильям Блайт — еврей, — продолжал Родриго. — И я не осмелился расспрашивать об этом в городе, боясь, что они схватят и Энни.
Несмотря на изнуряющую жару прибрежного города, Энни колотил озноб. Армандо, высокий и прямой для своих семидесяти пяти лет, бросил на нее взгляд.
— Слава Богу, что вы спаслись. У Инквизиции длинные руки, — голос Армандо дрогнул, он закрыл лицо руками. — Уилл. О Господи, Уилл.
Целая гамма чувств отразилась в его голосе. Более полувека назад судьба столкнула Уилла Шапиро и Армандо Бискайно. Беглый еврей и испанский дворянин стали партнерами в общем рискованном предприятии, которое заставило их объехать полмира и навсегда связало их жизни. Уилл взял себе новое имя, красавицу-испанку в жены и жил в довольстве и достатке, пока агенты Инквизиции не узнали о его прошлом и не схватили, предъявив обвинение в ереси.
Палома, пухлая, достойного вида дама, положила руку на подрагивающее плечо Армандо.
— Успокойся, любимый, — проговорила она хрипло, — Уилл и Габриэла покоятся теперь в мире.
Армандо прижался щекой к ее руке.
«Человеческая привязанность и преданность друг другу не знают временных границ, — подумала Энни. — Интересно, что это значит — любить так долго и преданно?»
Родриго снова заговорил, отвечая на заданный отцом вопрос.
— Парень сказал, что Уилла и Габриэлу схватили ночью и увезли в Санто-Доминго, — он бросил быстрый взгляд на Энни. — Мне хотелось бы думать, что они умерли легкой смертью.
— Не скрывайте правду, — проговорила Энни бесстрастным голосом, за которым скрывался безмерный ужас. — Папа не хотел, чтобы я знала о нечеловеческой жестокости Инквизиции. Но эти свиньи, называющие себя священниками и епископами, сами выставляют ее на показ. Когда мне было всего шесть лет, я видела несчастные жертвы, растерзанные и искалеченные немыслимыми пытками, вытащенные на площадь, чтобы быть сожженными заживо. Помню, что я думала тогда: сожжение — милосердие по сравнению с тем, через что им пришлось пройти за стенами Святой Церкви.
Родриго опустился перед девушкой на колени и обнял за плечи:
— Энни, перестань. Ты никогда не придешь в себя, если будешь постоянно думать об этом.
Резким движением она вырвалась и стала мерить шагами длинную оштукатуренную комнату.
— Так и скажите, что мне станет легче, если я все забуду. И пусть эти ужасы повторяются снова и снова, — она повернулась к Родриго и его родителям. — Я никогда, слышите, никогда не забуду! И буду думать всегда о том, как бороться с этим сумасшествием. Неужели жестокие пытки — это именно то, что имел в виду Иисус Христос, проповедуя апостолам?
Родриго остановил ее и, взяв рукой за подбородок, заставил посмотреть на него:
— Именно такие разговоры, мучача, приготовят тебе место в доме пыток. Насколько я знаю, здесь, в Сан-Августине, он очень хорошо оборудован.
Его слова и тон были остры, как бритва, и Энни вдруг заплакала, слезы обжигали щеки, иссушали горло. Родриго крепко обнял девушку и прижал к своей груди.
— Господи, что я такое говорю. Прости меня, Энни. Но ты напугала меня своими дерзкими словами. Я даже мысли не могу вынести о том, что будет, если ты тоже попадешь в руки Инквизиции.
Энни тихо плакала. С тех пор как ее отец погиб в Сан-Хуане, с ней это часто случалось. Она опять вспомнила о ключе, который он дал, и ее охватило знакомое чувство вины. В Гема-дель-Мар она долго искала сундук, хранивший тайны отца, но тот исчез. Энни содрогнулась при мысли о том, к кому он мог попасть.
Энни ничего не сказала Родриго: у него кроме пропавших бумаг достаточно неприятностей. Она оторвалась от него и взяла платок, поданный ей Паломой, и вытерла слезы.
— Гнев снедает меня, — еле сдерживаясь, призналась девушка, видя участливые лица вокруг. — Я чувствую себя абсолютно беспомощной. Мои дедушка с бабушкой были хорошими людьми, преданными Испании.
— Нельзя прожить без страданий, — взгляд Паломы был затуманен печалью. — Нам только остается с благодарностью и как исключительную милость принимать ту радость, которая иногда выпадает на нашу долю.
