личико, я страшно разволновался, ибо понял, что передо мной — одна из тех женщин, которые побывали в турецкой неволе и благодаря Антти бежали из плена.
Девушка тоже сразу узнала Антти и, вскрикнув от изумления, сказала на ломаном немецком:
— Я видела вас в турецком лагере! Как же так получилось, что вы свободно расхаживаете по городу, хотя жестокие немцы хватают и вешают всех, кому удалось бежать от турок? Меня изнасиловали, едва я спустилась со стены, хотя даже турки берегли мою честь, чтобы подороже продать меня на невольничьем рынке.
Я Христом Богом попросил ее замолчать и не привлекать к нам внимания стражников, признавшись, что жизнь наша теперь — в ее руках.
Но уговаривая девушку не губить нас, я тем временем успел разглядеть, что она очень красива и что черты ее личика тонкие и правильные, хотя волосы ее и были спутанными и мокрыми от дождя, а платье — рваным и заляпанным грязью. Я спросил у девушки, кто она и откуда, и красавица, не таясь, ответила, что бежала вместе с родителями из Венгрии, где отец ее владел обширными поместьями на границе с Трансильванией. В пути беженцев настигли турки, убили всю семью и пощадили лишь ее одну, уведя в неволю с петлей на шее.
Очутившись же в Вене, девушка искала покровительства у главнокомандующего королевскими войсками, но в ответ на свои просьбы услышала лишь издевательства, оскорбления и насмешки.
Отца ее назвали венгерским бунтовщиком, а ей самой заявили, что каждая венгерская свинарка, сумевшая убежать из турецкой неволи, едва попав в Вену, сразу оказывается дочерью венгерского вельможи.
Но красота ее тронула в замке сердца нескольких знатных господ; они готовы были сжалиться над бедняжкой и платить ей хорошие деньги за то, что она станет спать с ними, — если она решит объявить себя куртизанкой и начнет, как другие порядочные женщины, честно зарабатывать себе на хлеб.
Несчастная пыталась найти убежище в монастыре, но оттуда ее прогнали, поскольку она вынуждена была признать, что уже не девушка.
Совсем ослабев от голода, она дважды просила еды у проходивших мимо солдат, но оба раза все кончалось тем, что ландскнехты, обещав помочь ей, затаскивали ее в какой-нибудь переулок, быстро насиловали и бросали в грязи. И сейчас красавица сказала нам:
— Я готова на все — только бы мне вернуться на родину, под покровительство турок и короля Сапойаи. Может, он позволит мне владеть поместьями моего отца, поскольку я — единственная наследница, оставшаяся в живых; и тогда король, конечно, захочет выдать меня замуж за одного из своих любимцев. Думаю, что даже турки не смогут относиться ко мне хуже, чем здешние христиане.
В этот миг я почувствовал, что на меня падают крупные капли дождя. Антти посмотрел на мрачные тучи и сказал:
— Сейчас будет ливень — да еще какой! Думаю, что приметы меня не обманывают... Так что давайте спрячемся где-нибудь под крышей. Там мы сможем поподробнее поговорить о твоих горестях, прелестная девица, ибо молодость твоя и тяжкие испытания, выпавшие на твою долю, разрывают мне сердце.
Бедняжка перекрестилась и поклялась, что никогда в жизни не пойдет больше с незнакомцами в темные переулки. Уж лучше она умрет от холода и голода на том самом месте, где сейчас сидит. Но дождь лил все сильнее, а слабая девушка после долгих колебаний в конце концов отправилась с нами: ведь нас она уже знала и относилась к нам с полным доверием. Скромно потупившись, она сказала нам, что ее зовут Евой, а также произнесла имя своего отца — какое-то языческое венгерское имя, которое не смог повторить ни один из нас. Потому я попросил ее, чтобы она мне это написала, но как дочь благородного венгерского вельможи она, разумеется, не умела писать.
Мы стучались в двери многих домов, но их обитатели не хотели нас пускать; но наконец мы наткнулись на мелкого торговца, у которого купили по безбожной цене хлеба, сыра и мяса. Этот человек показал нам также некий почтенный публичный дом, утверждая, что это единственное место, где мы можем спокойно переночевать, не опасаясь людей коменданта, ибо хозяйка платит немалые денежки за то, чтобы без помех заниматься своим делом.
Мы последовали любезному совету торговца и отправились в бордель. Хозяйка, сразу заметив, что у нас полно денег, оказала нам самый радушный прием. Она даже не пыталась навязать нам своих девиц, которые, судя по звукам, доносившимся до нас, не страдали от недостатка работы.
Увидев, что мы с девушкой, содержательница почтенного заведения приветствовала нас как умных и предусмотрительных людей, которые в эти трудные времена пришли к ней в гости — если можно так выразиться — с собственной закуской.
Она отвела нас в чистенькую комнатку под самой крышей и заверила, что тут никто нас не побеспокоит до утра. Женщина даже разожгла огонь в очаге, чтобы мы могли высушить промокшую одежду.
Чтобы не обмануть ее вполне понятных ожиданий и твердо знать, что она, польстившись на вознаграждение, не выдаст нас властям, мы еще попросили ее принести нам кувшин вина, за который заплатили сумасшедшие деньги.
И вот мы наелись, напились и согрелись.
Когда же мы с Антти разделись, чтобы высушить у очага свои мокрые вещи, спутница наша тоже осмелилась снять платье, оставшись лишь в одной из своих бесчисленных нижних юбок. И хотя многострадальный наряд красавицы был замызган и потрепан, я увидел, что сшит он из дорогих и добротных тканей, а потому история Евы показалась мне еще более правдоподобной, чем раньше.
Я одолжил девушке гребень, чтобы она смогла причесаться. А когда от вина щеки ее раскраснелись, я окончательно понял, какая она удивительно милая, стройная и ясноглазая.
Антти, наевшись досыта, тоже стал бросать на девушку задумчивые взгляды — а над нашими головами барабанил по крыше дождь.
Наконец брат мой не выдержал и проговорил:
— Хоть и носишь ты имя праматери нашей Евы, все же лучше бы тебе надеть на себя платье. Думаю, оно уже успело высохнуть. Ведь даже в Писании сказано, что не следует вводить людей во искушение, и мне не хочется, чтобы твои белые плечи сбивали меня с пути истинного.
Тем не менее Антти пялился на нее еще более жадно, чем раньше, она же, скромно потупившись, отламывала от краюхи хлеба маленькие кусочки, смачивала их в вине и отправляла в рот. Глаза Антти уже едва не вылезали из орбит, он ерзал на табурете, постанывал и громко дышал.
