слышал Векс. Ты видел связь. Штаб похоронил 7-ю роту три дня назад. В списках довольствия нас нет. Для Администратума мы — расходный материал, уже списанный в утиль.
Она повернулась ко мне, и в тусклом свете далеких взрывов я увидел её глаза. Вертикальные зрачки расширились.
— Если мы придем туда, нас развернут. Или расстреляют за дезертирство. Покидать позиции без приказа — трибунал.
Я усмехнулся. Губы треснули от холода, и во рту появился металлический привкус.
— Трибунал грозит живым, сержант. Мертвецам законы не писаны.
Я полез в карман, нащупал сложенный лист пергамента, который я нашел в… кармане, и перевернул его чистой стороной. Карандаш нашелся там же.
— Что ты задумал? — М'рра склонила голову набок. Хищник, изучающий странное поведение жертвы. Или вожака.
— Нужны сапоги. Много. Размеры разные, но лучше брать с запасом. Нужны батареи для лазганов — минимум по пять на ствол. Масло, ветошь. Если повезет — сухпайки, в которых есть мясо, а не переработанный крахмал.
Грифель царапал бумагу. Я быстро набрасывал список, прикидывая объем.
— Штаб нас похоронил? Отлично. Это наше преимущество. Интенданты — народ суеверный. Они боятся двух вещей: инквизиторской проверки и неучтенных переменных. Но больше всего тыловая крыса боится, когда мертвые приходят требовать свое.
М'рра оскалилась. На этот раз это была печать нашего общего, хищного понимания. Жуткая, кривая ухмылка, обнажившая ряд острых, как бритвы, зубов.
— Мы пойдем туда как призраки?
— Мы пойдем туда как кошмар, — я спрятал список. — Бюрократическая ошибка, обретшая плоть. Мне нужна группа. Малая. Пять бойцов.
— Тихих? — спросила она. — У меня есть ребята, которые могут пройти по битому стеклу, и никто не услышит.
— Нет. Тишины мало. Вы фелиниды, черт возьми, вы и так тихие. Мне нужны другие.
Я повернулся к ней всем корпусом, глядя прямо в глаза.
— Мне нужны самые страшные ублюдки, какие у тебя есть. Те, от кого шарахаются даже свои. Уроды. Мутанты с лишними конечностями, со шрамами на пол-лица, с безумным взглядом. Те, кто выглядит так, будто выкопался из могилы час назад и очень зол.
М'рра задумалась на секунду, перебирая в памяти личный состав. Её хвост нервно дернулся, поднимая брызги грязи.
— Гнилозуб, — начала она перечислять, загибая когтистые пальцы. — У него нет нижней губы и челюсть видна полностью. Шрам — его обожгло прометием, кожи на лице почти нет. Двое из секции "Крыс" — они вообще мало похожи на гуманоидов, передвигаются на четырех конечностях. И… пожалуй, Крикун. Он немой, но хрипит так, что кровь стынет.
— Идеально, — кивнул я. — Готовь их. Форма одежды — максимально грязная. Никаких попыток привести себя в порядок. Пусть обмажутся глиной и кровью, если найдут. Мы идем не на парад. Мы идем пугать тыловых крыс до икоты.
— А если они откроют огонь? — практичный вопрос.
— Не откроют. Тыловики трусливы. Когда они увидят нас — грязных, страшных, с оружием и официальной бумагой, требующей довольствия "для обеспечения посмертного долга", их мозг сломается. Они отдадут всё, лишь бы мы ушли обратно в темноту.
Где-то далеко, в секторе 4, ухнул тяжелый "Василиск". Земля под ногами дрогнула, передавая вибрацию через подошвы прямо в позвоночник. С бруствера посыпались комья сухой глины, застучав по моему шлему и плечам М'рры.
Она не шелохнулась. Только стряхнула пыль с рукава.
— Я поняла задачу, командир. Пятеро уродов будут готовы. Сапоги и батареи значит…
— И прометий, если сможем унести, — добавил я. — Ночи становятся холодными.
М'рра кивнула и растворилась в темноте траншеи так же бесшумно, как и появилась. Я остался один на бруствере.
Ветер выл, проносясь над ничьей землей. Внизу, в грязи траншеи, копошились мои солдаты — чистили оружие, делили скудные остатки еды, пытались спать в сырых нишах. Сорок забытых душ. Сорок зверей, которых Империум списал со счетов.
Война — это не только стрельба. Это логистика. Это ресурсы. И если Империум не дает нам ресурсы добровольно, мы возьмем их сами. По праву сильного. По праву живого.
Я спрыгнул с бруствера в вязкую жижу дна траншеи. Но с таким оружием к интендантам не сунешься. Сначала нужен козырь посерьёзнее — трофейные стволы. Культисты за передовой сидят жирно: миномёты, стабберы, боекомплект. Всё это можно забрать. Сегодня ночью — охота. А Муниторум потом. Значит надо передать сержанту, что эта вылазка пока отменяется…
Ноги сами несли вглубь траншеи, подальше от передовых постов. Адреналин, державший тело в тонусе последние часы, начал вымываться, оставляя взамен свинцовую тяжесть. Каждый шаг по вязкой глине отдавался тупой болью в мышцах. Грязь здесь была особенной — жирной, хищной, норовящей стащить сапог при каждом неосторожном движении.
Я нашел свободный угол в одной из ниш, где раньше, судя по рваным мешкам с песком, был пулеметный расчет. Теперь здесь было пусто. Только сырость и холод, пробирающийся под шинель.
Опустившись на ящик из-под снарядов, я прислонился затылком к бревенчатому накату. Дерево было мокрым и склизким. Где-то рядом капала вода. Ритмично. Монотонно. Как отсчет таймера.
Левая рука, лежавшая на колене, жила своей жизнью. Пальцы подрагивали, выбивая неровную дробь по ткани брюк. Контузия, полученная при падении «Валькирии», никуда не делась — она просто затаилась на время боя, а теперь вернулась, требуя оплаты. Тремор поднимался от запястья к локтю, мерзкий, бесконтрольный спазм нервных окончаний.
Смотреть на это было противно. Слабость плоти. Недопустимая роскошь для офицера в зоне боевых действий.
Я сжал кулак. Медленно. С усилием.
Пальцы сопротивлялись, но я заставил их согнуться. Ногти впились в огрубевшую кожу ладони. Сильнее. Еще сильнее. Боль — отличный якорь. Она возвращает в реальность лучше любого стимулятора. Острая вспышка пронзила нервы, перекрывая дрожь. Я почувствовал, как кожа лопнула под напором ногтей, и теплая влага скользнула по фалангам.
Кровь. Живая, горячая. Доказательство того, что я все еще здесь, а не валяюсь обугленным куском мяса в обломках десантного корабля.
Дрожь утихла. Осталась только пульсирующая боль в сжатом кулаке. Этого достаточно.
Правая рука привычным движением скользнула к нагрудному карману. Рефлекс, выработанный годами службы. Пальцы нащупали пустоту. Ткань промялась под нажатием.
Губы скривились в усмешке. Портсигар. Серебряный, с гравировкой аквилы. Он остался у М'рры.
— Надеюсь, ты оценишь табак, сержант, — прошептал я в темноту. Голос прозвучал хрипло, словно горло было набито битым стеклом.
Курить хотелось нестерпимо. Легкие требовали едкого дыма, чтобы заглушить привкус металла и болотной гнили во рту. Но портсигара не было. Как и пайка. Как и воды. Как и будущего, если верить штабным сводкам.
Я закрыл глаза, но темнота под веками не принесла покоя. Вместо этого перед внутренним взором поплыли
