малообразованные люди легко становятся преступной или революционной массой, и только юмористы друг друга ненавидят.
- Иди ты на хрен! - выплюнула Лера.
- Зелёных!
- Пошёл на хрен, Граф, чего непонятно?
- Принципиальная? - он вдавил ее затылок в стену, а в живот упёрся своей мачтой. - Или торговаться не умеешь?
- Просто не верю ни одному твоему слову! - прошипела Лера сквозь зубы, злясь уже даже больше на себя. Потому, что почувствовала тёплую влажную волну между ног.
- Не могу запретить любить Родину тем способом, который тебе ближе. Но подумай сама, что лучше: лежать с простреленной башкой где-нибудь в канаве или кончать подо мной… Твой слог вызовет профессиональную зависть у всех романисток. Я уверен почему-то в этом.
Воспользовавшись замешательством уязвлённой жертвы обстоятельств, Граф впился своими жгучими, влажными губами в Лерин рот, проник своим скользким горячим языком глубоко, как будто совесть свою там искал.
Леру неистово заколотило. От злости, от возмущения. От потери контроля. И болезненного, неправильного возбуждения. Это и подстегнуло к ответным действиям. Лера, уличив момент, сильно сжала резцами нижнюю губу Графа.
- Мммм, шука… - прошипело сиятельство, отпрянув от Леры. Провёл тыльной стороной ладони по губам, размазывая кровь. - Ты охренела? Ты жнаешь, што я ш тобой жделаю?
- Да мне всё равно! Только я тебе и пальцем себя тронуть не дам, пока я живая. - Она нащупала справа от себя что-то похожее на холодное оружие и выставила вперёд, как шпагу.
Туше, Граф!
- Жонтиком меня решила напугать?
- Если сделаешь хоть шаг, я тебя им и проткнуть смогу!
Они стояли и дышали друг в друга взаимной яростью с примесью чего-то дикого, непонятного и запретного. Чего Лера сознательно избегала всю жизнь.
- Брось штык, солдат! Не трону… - Граф поднял ладони, сдаваясь.
Лера чуть расслабилась, но снимать Графа с прицела зонта не собиралась.
- Теперь, дикая, я буду не я, если не попробую тебя. Деваться тебе все равно некуда. - Граф оглядел кисть со следами собственной крови. - Только ты сама попросишь! Умолять будешь… можем поспорить.
Лера рассмеялась. Нервно, конечно, получилось, но она надеялась, что не менее правдоподобно-презрительно.
- Прекрасное чувство юмора, Граф, бра… во… - последнее Лерино слово утонуло в звуке открываемой двери. Граф распахнул ее и сказал в коридор:
- Уведи! - он кивнул на Леру и добавил входящему в кабинет бугаю, который и выловил ее в фойе на первом этаже: - И глаз с неё не спускай! Мадину к ней не подпускать.
- Чтоб ты сдох… - буркнула Лера сквозь зубы, отбрасывая зонт и поворачиваясь спиной к Графу.
- Только после вас, сударыня, - вернул Граф. И добавил: - Кто-нибудь бы мне сказал, что я буду знаком с Валерией Новодворской, в жизни бы не поверил. Великий блогер современности, рупор свободомыслия, звезда…
Глава 7
Глава 7
Оказавшись снова в своей одиночке, Лера рухнула на кровать ничком. Самый подходящий случай порыдать как следует, но Лера никогда не плакала. С детства. С тех пор, как ей сообщили о смерти родителей. Бабушка даже к врачу ее водила, подозревая какую-то аномалию в развитии. Но Лера просто убедила себя в том, что слёзы - это проявление слабости и научилась сдерживать постыдное несоответствие сильной личности.
Может, она уже умерла? Чиркнула спичкой, не проверив вентиль газа? Или в петлю залезла-таки? Или этот упырь ее задушил? И попала Лера в предбанник ада? И вот это всё, что происходит сейчас - прелюдия к вечным мукам в адовом котле для борцов с гендерной дискриминацией и насилием? Ибо всё было похоже на сюжет одного из множества примитивных любовных романов, будто написанных одним и тем же ботом. Лера почитала несколько таких «произведений», когда готовила материал про моду на абьюзерские отношения. В повествовании почти всех этих романов менялись только имена героев. Невольницы Шерханов, невинные для Суровых чередовались с невестами для бешеных боссов и возрождались наследниками для буйных магнатов. На коленке свалянный шаблонный сюжет коряво повествовал о том, как властный деспотичный тиран покоряет бедную овечку.
Хомяки бились в экстазе. А Лера видела во всем этом подсознательное стремление куриц бегать без головы. Сложить лапки и ответственность за собственную жизнь, стать чьей-то рабыней, игрушкой, куклой, позволяя делать с собой жуткие непотребства, лишь бы не принимать никаких важных, ответственных решений самостоятельно!
Правильно говорят: не зарекайся. Сейчас Новодворская находилась в самой гуще событий одного из таких выкидышей литературного инкубатора, с той лишь разницей, что этот «эротический триллер» происходил с ней на самом деле!
Лера слишком резко поднялась с постели. В глазах потемнело и, казалось, голова пошла вокруг оси. Дождавшись остановки карусели, она направилась в ванную чистить зубы, на которых до сих пор ощущался привкус «аристократизма».
Ее передернуло. Но сразу же бросило в жар от непрошенных воспоминаний. Стыдных до отвращения.
Она никогда раньше не целовалась. Никогда. Ей было не до поцелуев - она выживала. Из произведений классической русской литературы Лера ещё подростком узнала, что чаще всего, отношения между мужчиной и женщиной развиваются по сюжету «Бесприданницы» и все живые мужчины - это либо Карандышевы, либо Паратовы. Остальные - мёртвые души или идиоты, среди которых ни одного князя Мышкина. Соответственно, в поцелуях ни тех, ни других, ни, тем более, третьих, Лера не нуждалась, а приглашение на свидание или попытку познакомиться Новодворская воспринимала, как личное оскорбление.
И тут поцелуй, который даже поцелуем-то не назовёшь - надругательство над ее ртом какое-то! Такого себе даже мистер Рочестер не позволял! У судьбы, однако, чувство юмора на уровне бутылки с кетчупом - это когда ничего, ничего, а потом сразу всё: и «Идиот», и «Бесприданница», и «Преступление и наказание».
Лера почистила зубы, умылась. Вернувшись в спальню, обнаружила на кровати коробку. Тусклого освещения сгущающихся сумерек хватило, чтобы понять, что она обувная. Содержимое подтвердило догадку парой простых, серо-голубых нью баланс Лериного тридцать седьмого размера. Под коробкой оказался еще пакет с бельём спортивного фасона Кельвин Кляйн, серые трикотажные штаны и футболка. Государство так не заботится о политических заключённых диссидентах. Тем не менее, теперь, в системе нравственных координат, Лерин похититель выступал первостепенным, истинным злом, вырвав пальму
