-Ты ведь первый раз тут, верно? - обратилась к Лоте рыжеволосая девушка по имени Рябина. - Это здорово, что ты к нам пришла.
От ее радушных интонаций Лота даже слегка растерялась.
-Хорошо? Почему?
-Потому что все мы - люди, которые живут под скалой - только на вид разные. А на само деле мы отмечены одной и той же печатью. Нас тщательно отбирали, прежде чем тут поселить.
-Кто отбирал? - не удержалась Лота.
-Жизнь отбирала, судьба, - тихо проговорила Рябина, пристально глядя Лоте в глаза. Лота заметила, что зрачки у нее крошечные, как маковые зернышки. - Вечность отбирала. Может быть, ангелы. Или Бог, - добавила Рябина.
Было очевидно, что ей трудно остановиться.
-Ты тоже отмечена этой печатью. Я вижу, - сказала Рябина, и в ее словах слышалась уверенность и почему-то горечь. - Не веришь? Точно тебе говорю. Тысяча случайностей, которые на самом деле совсем не случайности, и совпадений, которые таковыми не являются, выстроились в сложнейшую цепочку и привели тебя к нам. И отныне тебе придется быть очень внимательной и открытой, запомни это навсегда.
Лота не возражала. Она жадно рассматривала людей и искала свое сходство с ними, стараясь не выдать своего любопытства и при этом то и дело возвращаясь взглядом к Птице, который сидел поодаль. Ей очень хотелось сесть с ним рядом, но она стеснялась. Его круглые очки и темные глаза блестели влекуще и неприступно, отражая пламя костра и словно бы отталкивая назойливый мир, который так и норовил в них отразиться. Улавливая их отсвет, Лота никак не могла сосредоточиться на общей беседе. Чай в кружке остыл, его поверхность подернулась тусклой нефтяной пленкой. Она забыла про чай. Какой-то смазливый синеглазый парень - сидящие у костра называли его Эльфом - тем временем рассказывал про свои приключения. Кажется, это был случай из жизни, который он всегда с готовностью предлагал, если требовалось рассказать анекдот или заполнить паузу. Лота машинально рассматривала его безупречное, рассчитанное на эффект лицо, но включилась уже под конец истории и так и не поняла, с чего она началась. Впрочем, остальные слушатели тоже внимали не слишком жадно.
-...Забрали, значит, нас в ментовку. А у меня скрипка с собой. Мент даже сперва не понял, что это у меня в футляре, а когда понял - не поверил. Говорит: "А сыграй-ка, брателло, вот это: в переходах играют", - и насвистывает, значит, мотив. Говорю: "Это чардаш". А настоящий чардаш - это, знаете, вещь такая энергичная, заводная. В общем, сыграл я им. Они там чуть плясать не начали! Нет, правда - все дергались. Все! И те, которые сидели, и те, что стояли. И бомжи в обезьяннике. Такое зрелище, просто умора! А я что, мне все равно, кому играть - ментам или не ментам. Или бомжам. Музыка есть музыка. А люди есть люди... Вот. Нас и отпустили.
Красивый Эльф сконфуженно смолк, так и не добившись от публики ожидаемого веселья.
-Да, зашибись история. До чего содержательная, - проворчала Лина, поправляя палочкой угли в костре. Колокольчики на ее запястье мелодично звякнули.
-А по-моему, интересно, - на помощь Эльфу пришла смуглая цыганистая девушка по имени Муха.
-Наверное, про это и так уже все слышали, - надулся Эльф.
-Вдруг не все, - улыбнулась Муха.
-Не нравится - не слушайте, - Эльф обиделся.
-Может, кто-нибудь расскажет, как нажрался плодов дурмана - и давай трепаться по воображаемому телефону? - зловредно поинтересовалась Лина и выразительно покосилась на Рябину с Мухой, скисших под ее взглядом.
-Нашла, чего вспомнить, - огрызнулась смуглая Муха. - Уже целый год прошел.
-Такое разве забудешь?
-Это была ошибка.
-Эй, да ладно вам, - вмешался Эльф.
Все задумались и притихли, что-то вспоминая. Близость Птицы, его внимательный, напряженный взгляд - чуть более внимательный и напряженный, чем требовало обычное сидение у костра с проголодавшейся и уставшей за день компанией - придавали всей ситуации необъяснимую значимость. Лоте казалось, что все остальные тоже должны наблюдать за Птицей, незаметно сверяя свои слова и поведение с его реакциями, или хотя бы учитывать его присутствие. Но кроме Лоты никто не обращал на Птицу внимания. Легкомысленная болтовня, необязательные слова и глуповатые восклицания, которыми обменивались за ужином обитатели лагеря, казались важнее выразительного молчания Птицы. Все слушали очередного рассказчика и смотрели на него или друг на друга, хотя Лоте это казалось притворством.
Она сидела молча. Да и что она могла о себе рассказать? Старые истории плохо сочетались с новой жизнью, приближение которой она предчувствовала. А еще она не знала, нужно ли вообще сообщать кому-то здесь про то, что работает она в больнице и ведет унылую трудовую жизнь младшего медперсонала - бабушка так и говорила - "нянечка", рассуждая о том, что по женской линии их род здорово подкачал - а сюда ее занесло довольно-таки случайным ветром. И не лучше ли попытаться все это как-нибудь обойти и выдать себя за безбашенную и богемную девицу?
* * *
Чай допивали невесело. До стоянки докатился слух, что деревенские написали заявление в милицию, и ночью нагрянет облава. Лота узнала, что Птица собирается в горы и зовет с собой всех желающих. В горах можно пересидеть, а потом вернуться на берег и жить по-старому. С Птицей уходили те, у кого не имелось паспорта или совесть была по какой-либо причине нечиста, и чувствовали они себя от этого неуверенно даже на диком берегу у моря.
(Несколько месяцев спустя Лоте рассказали, что в ту же ночь на лагерь напали, но не милиция, а
