Читаем без скачивания Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

двигалась еще неважно, не удавались мелкие движения, и мне пришлось не только покупать на рынке утку и яблоки, но и крошить их и пихать ей в задницу, а Анри руководил, оглядывая кухню с видом Наполеона на Поклонной горе. Но лучше уж было заниматься этим полезным делом, чем переводить сериалы про больницу, о чем я ему, собравшись с духом, и сообщил.

– Теперь надо взять нитку с иголкой и зашить ей cul, – сказал он, рассматривая мое произведение. – Помнишь, с cul у нас все и началось…

Он говорил так, будто что-то уже не только началось, будто Наполеон уже выиграл свою войну, и мне это было тем более неприятно, что шансы у него, по-видимому, были.

– А мне показалось, ты был в беспамятстве тогда, – сказал я. – Как, впрочем, и теперь: ты слышал, что я сказал, или ты слушаешь, только когда хлопнет дверь лифта? Витошкин советует продавать наш сериальный бизнес, пока еще не…

– Я все слышу, я его уже продал как раз вчера, – сказал он, продолжая прислушиваться к звукам с лестничной клетки. Значит, он даже не посчитал нужным посоветоваться со мной или просто поставить меня об этом в известность. – О!.. Кажется, это они. Ми-лос-ти про-шу! – произнес он, распахивая дверь, и я даже не знаю, когда и где он выучил такое сложное выражение по-русски: велика же была сила его страсти.

Первым в переднюю ступил, пригибая голову и мрачно оглядываясь, Хи, Лиля на каблуках была почти того же роста, что Анри, а спина, открытая бархатным платьем сзади, стала у нее еще прямее. Голубь проскользнул последним, как тень их обоих, он протягивал Анри с улыбкой коробку с «Киевским» тортом – в нем одном было заметно лишь мирное любопытство гостя и больше ничего.

– Я счастлив принять новых русских друзей в своем доме, – начал Анри заготовленную речь, напомнившую мне старую передовицу из Humanité, но все равно я еле успевал ее переводить. – Я безмерно благодарен русской медицине и каждому из вас, спасших мою руку и… (прости, как это говорят у вас в России?..) О, oui! И просветливших мою душу…

– А не выпить ли нам по этому поводу? – довольно невежливо спросил Хи, который и так уже, как мне показалось, был слегка навеселе. Наверное, он уже понимал, чем должен был закончиться этот вечер.

– Конечно, непременно! – обрадовался Анри. – Аперитив? Куантрё? Русская водка?..

Мы двинулись к стойке, и в квартире стало как будто сразу много народу.

– Водка, – сказал Хи. – Ну что это за рюмки, можно мне сразу две?

– Он говорит, что мы в России не привыкли пить такими гомеопатическими дозами, – перевел я. – Налей ему сразу в стакан, можно половину.

– Георгий, постарайся вести себя прилично, – сказала Лиля. – Мы приглашены. Анри не виноват, что именно тебе пришлось его оперировать.

– Конечно, это же ты меня об этом попросила.

– Что они говорят? – забеспокоился Анри.

– Это они так, между собой, это неважно.

Хи между тем, сделав приличный глоток из стакана, прихватил его с собой и двинул в обход гостиной, таща второй рукой под локоть слегка упиравшегося Голубя.

– Эта тощевата, я бы не взялся оперировать ей даже аппендицит, – рассуждал он своим могучим басом, слышным, наверное, и у тети Раи, если бы она там еще была, а не сдавала квартиру черт знает кому. Он перешел к фото другой девушки и продолжил: – А такой ты бы дал наркоз, Голубь? У нее же душа и так непонятно в чем держится.

Анестезиолог молчал и стыдливо отводил от фотографий глаза.

– Вам больше нравятся такие женщины или наши? – повернулся Михиладзе к Анри. – Переведите ему, пожалуйста, мой вопрос.

– О, я знаю, что в России есть женщины на любой вкус, – ответил Анри дипломатично, когда я перевел. – Россия вообще очень разнообразная страна.

– А Франция нет?

– Не до такой степени. Правда, есть мигранты, а где мигранты, там и фашисты… Lila говорила, что вы увлекаетесь мотоциклами?

– Когда это ты успела ему об этом рассказать?

– А это что, военная тайна?

– А какое ему до этого дело? – спросил Хи. – Николай, это можно не переводить.

Ему явно хотелось подраться, но пока он себя сдерживал. Но, черт побери, как сказал бы Д’Артаньян, Анри, кажется, тоже был готов принять вызов.

– Несколько лет назад во Франции была грандиозная демонстрация байкеров. – Он пока отступил, как ему казалось, на нейтральные позиции. – Правительство хотело запретить им шнырять между автомобилями. В одном только Париже собралось десять тысяч байкеров на мотоциклах, это было грандиозное зрелище.

– Про их байкеров я могу ему рассказать даже больше, чем он сам, – сказал Хи, когда я перевел. – Хотя у нас столько никогда не собралось бы – что правда, то правда. А кто бы приехал, сразу с собой и веревку привез, чтобы повеситься.

– Он восхищается чувством коллективизма ваших байкеров, – перевел я.

– И кто победил? – спросила Лиля у Анри по-французски.

– Правительство пошло на попятную, – объяснил Хи, – и разрешило им ездить между машинами, но только на скорости до семидесяти километров в час.

– Вы все это знаете, даже живя в России? – изумился Анри.

– Байкеры – это всемирное движение, мы не признаем границ для мотоциклов.

– Но мне казалось, что ваши «Ночные волки» выступают против политики Запада?

– Мы не против Запада, мы просто хотим остаться похожими на себя. А вы, Nicolas, или переводите точно, или совсем не переводите: лягушатнику все равно этого не понять.

– Мы чуть-чуть понимаем по-французски, – пояснил Голубь, как будто державший в руках на всякий случай волшебную коробочку с транквилизаторами. – Мы тоже поездили кое-куда, работали в Алжире год – это все благодаря Белле Исааковне…

– Паша, ты уже пьян? Nicolas, не надо это переводить.

– Знаете что, – сказал я, – вы тут, оказывается, и сами прекрасно справляетесь, а я поработаю сегодня хирургом – пойду зашивать утке задницу, ее пора ставить в духовку.

– Ну зачем же, – сказала Lila. – Я это сделаю лучше. А вы разберитесь тут пока.

Она пошла в кухню, и Анри поспешил за ней, чтобы приготовить le canard. Оттуда доносились такие слова, каких я и не знал, но Lila все понимала – сердцем женщины, в котором всегда есть и уголок кулинарии. Хи налил себе в стакан и снова начал бродить между фотографиями, как зверь в клетке, но молча. Голубь сказал:

– Я вчера вечером снова залез в интернете в «Рождение клиники», хотя вы говорите, что этот перевод вам не нравится. Там есть место, где он пишет, что до конца восемнадцатого века врачи не понимали значения инфекции. Или я что-то неправильно понял?

– Не совсем так. Он полагает, что в тогдашнем представлении врачей это не имело большого значения.