Читаем без скачивания Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

твой, как его там, а потом это с музыки и на людей перекинулось, понял? Русские подхватили тогда знамя рока, как когда-то хоругви православия, но потом пришли вы, и мы тоже с этого съехали. Айда с нами, переводчик, я тебя посажу к себе на мотоцикл вторым номером, ты поймешь тогда, что такое настоящее братство.

– С «Ночными волками»?

– А что, брезгуешь? Только не говори, что они тупые, – они просто не об этом. Просто надо вместе, ты должен это ощутить.

– Я никогда не любил хоровое пение, ничего не могу с этим поделать.

– Э, да это ты иностранец. Француз-то как все, просто зарабатывает деньги, а вот ты не русский, на тебя я бы ни за что не оставил Lila. Да она бы и сама не осталась.

Вынес он свой диагноз, и я отчетливо понимал, что он точен, хотя это тоже был еще не приговор. Хи между тем продолжал неумолимо, как онколог:

– Я тебе скажу, что с тобой не так. Ты стал буржуазен. Ты стал буржуазен до тошноты и сам себе невыносим поэтому. Это противопоказано русскому человеку. Но это еще можно вылечить, поверь. Айда со мной.

– Молчи! Молчи, братан, – ты даже представить себе не можешь, как это трудно, когда тебя только четырнадцать процентов…

Он еще приложился к бутылке и ушел в кусты, откуда раздалось журчание, а потом он вдруг снова запел во весь голос, уже из темноты:

Доктор едет, едет сквозь снежную равнину,

Порошок целебный людям он везет-от,

Человек и кошка!.. порошок тот примут!

И печаль отступит, и-и тоска пройдет…

– Переживает, – шепотом объяснил мне Голубь.

Но тут раздался посторонний звук. По косой дорожке между кустов, где через месяц расцветет сирень, к нам шли два парня, а в глубине пряталось еще сколько-то – слышно было, как кто-то перешагивал через оградку, чтобы зайти с другой стороны. Тот, который шел первым, сказал:

– Что это вы нарушаете тишину на спальном районе?

– Послушайте, парни, – сказал я. – Вообще-то это мой двор, я здесь вырос.

– Все где-то выросли, – сказал второй. – Я, например, в Орехово-Зуеве.

– Придется платить штраф, – продолжал первый, подходя к нам вплотную, но глаза у него были не такие веселые и шальные, как у тех, кто бил меня на этой самой дорожке лет тридцать пять назад, а совершенно пустые и безразличные. – Деньги есть?

– Щас! – крикнул Хирург из кустов, и я понял, что это он был здесь хозяин, а не я. – Щас, погоди, ширинку только застегну.

– Гоша, тебе надо беречь руки, – сказал Голубь, опасливо пряча ноль семь под полой плаща. – В прошлый раз ты неделю не мог оперировать.

– Не ссы.

Он выпрыгнул из кустов, схватил одного и другого за шеи и неожиданно стукнул их лбами. Звук был, словно кирпичом об стену, они бы и свалились оба, но Хи продолжал держать их за шкирку.

– Вот вам ваша АББА! – сказал он. – Вы понимаете, что если я вас сейчас встряхну, у вас просто переломятся позвоночники? Ну, кто там еще в кустах? Выходи!..

– Отпусти их, Гоша, я тебя прошу, – сказал Голубь. – Тут еще есть полбутылки.

– Ладно, – сказал Хи, осторожно разжимая руки, чтобы в случае чего не дать им упасть. – Если ночью кого из вас будет тошнить, значит, сотрясение мозга, вызывайте скорую, приедете к нам в больницу, полечим. И за мной на Донбасс! Все на Донбасс, там спасение русской мечты, она одна вылечит вас от быдлячества…

Он взял у Голубя бутылку и как следует приложился. Гопники потихоньку ломанулись прочь, но мы даже не сразу это заметили.

– У Лили дочка в Керчи, – сказал Голубь. – Ей надо в школу, Лиля хочет перевезти ее в Москву. А в Москве – вот такой народ. Даже у нас в Ярославле добрее.

– Ну, какой есть, лечить надо, – сказал Хи. – Может, сбегаем еще за одной?

– Ты что, тебе завтра оперировать, – сказал Голубь. – Пойдем потихоньку к метро…

– Поймаем машину, – сказал я. – Вам куда, вы где живете оба?

– В больницу, – сказал Голубь. – Куда же еще? Даже если бы у меня была, допустим, жена, разве можно было бы к ней в таком виде? Душ примем, и спать… Ты знаешь, если Гоша уедет, я тоже, наверное, уйду из травмы. Да и уеду в Ярославль. Там мама, и вообще мне интересней болезни: в них есть тайна, а тут что – снимок посмотрел, и все ясно.

– Вот этот самый Бодрийяр, – объяснил я Голубю, потому что Хи, которого он ласково поддерживал под руку, вдруг сделался совсем невменяем, – утверждает, что с болезнями тоже уже все понятно. Они наглядны в избыточности своего ожирения, но мы ничего не можем с этим сделать. С одной стороны, все прозрачно, реально до тошноты, а, с другой, мы все равно еще меньше понимаем про смысл. Он говорит, ответом на всю эту тошноту может быть только ирония, он прав, вероятно, но где же ее столько взять?

Мы шли по дорожке к проспекту, но, прежде чем повернуть, я не удержался и еще раз взглянул в наступившей темноте на окна: света там уже не было.

* * *

Фуко утверждает, что врачи Средневековья пытались понять болезнь отдельно от тела, но мы ведем себя едва ли умнее: силимся понять себя как тело, отдельное от болезни, – а ведь это, наверное, одно и то же в конечном итоге.

Праздники я провел на даче – никого видеть не хотелось, телефон я отключил: спал, немножко пил, пытался читать детективы. На березах успели появиться листочки, но они тоже были как будто серого цвета. Конечно, я уже тогда был болен этой вкрадчивой формой утекания смысла, словно вытекания крови, – депрессией, но она еще накатывала приступами, а не сплошной пеленой.

Наконец я встряхнулся и влез в почту, где меня ждала фотосессия из Парижа: дюжина отобранных фотографий Lila. Лицо у нее там было как у ребенка в «Детском мире». Что меня в нем тогда особенно поразило, так это невинность, какую лицу всякой пожившей женщины способно вернуть только одно – неподдельное счастье.

Никакого барбарона на этих фото пока еще не было: на фоне Сены она держала в просвечивающих розовых пальцах пачку Gitanes для пробы, а в другом месте шла в ненужных ей очках и белом медицинском халате, распахнувшемся на синей водолазке от ветра с реки. На этой фотографии пачки в руках не было, и там коробочку с барбароном мне еще предстояло прилепить где-нибудь сбоку. Снимки, которые Анри выслал в три приема, чтобы они легче пролезли по интернету, он сопровождал просьбой подумать, как ловчее это