Читаем без скачивания Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

по-французски зависть и ревность обозначаются одним и тем же словом – «жалюзи» (и это совсем не то, к чему мы тут привыкли).

Я взял все три пачки буклетов с Lila, чтобы раскладывать их перед актовым залом – это сразу вернуло меня к действительности. Анри был уже там с Иваном Арнольдовичем.

– Oh, voilà une belle chose! – сказал директор, взяв буклет из пачки, и добавил: – Пора бы уж начинать, а то дети совсем запарятся в этих балахонах. Но мы не можем начать без господина Витошкина. Не знаете, он будет один или с супругой?

Участники представления должны были по сценарию прятаться за кулисами, но самые нетерпеливые, конечно, уже бегали в зеленых или красных костюмах витаминов между бабушками и дедушками, которые в основном и пришли на представленье. Буклеты они разбирали, но разглядывали их скептически: у нас теперь уже не тот народ, который легко провести. Lila ушла переодеваться, а малышня висла на Анри: он как-то успел с ними подружиться, из него вышел бы отличный пионервожатый, живи он в другой стране и в другое время.

– Ап! – крикнул у меня из-за спины Витошкин и ловко выловил из этой кучи один зеленый витамин. Он был без супруги. – А это моя Настасья! Вы почему здесь носитесь, когда был приказ сидеть в засаде?.. Скажи, она красавица, да?

На мой вкус, для четвероклассницы красота ее выглядела уже чуть нарочитой: глаза и губы у нее были подведены, а под балахоном, за который папа-полковник ухватил ее сзади, намечался отчетливый бюст. Впрочем, там и все остальные девочки были такие же. Я даже не знал, что ответить однокласснику, но тут Иван Арнольдович закричал разом по-французски и по-русски, чтобы бабушки и дедушки, выглядевшие, впрочем, иногда даже моложавее, чем он сам, лучше его поняли:

– On commence, мы начинаем, внимание, attention!

Мы заняли почетные места в первом ряду: Анри, Витошкин, директор и я. Сзади бубнили бабушки и дедушки, ржали старшеклассники, а у стены я заметил Голубя, который появился, как всегда, словно из воздуха, но и выглядел точно инопланетянин. Плотные шторы скрыли от нас сад, свет погас, и сзади притихли. Заиграла музыка, на сцене что-то выстрелило, и в лучах школьной рампы в развевающемся всем белом, как на крыльях, явилась Lila. Старшеклассники позади подозрительно зашептались.

Пол сцены был как раз на уровне глаз, если смотреть из первого ряда, и первое, что мне бросилось в глаза, были стоптанные розоватые балетные тапочки: должно быть, она в них танцевала еще в Алма-Ате. «Топ-топ!» – делали тапочки, пока она не закрутила фуэте (по-французски: «бить кнутом»), а я все не мог оторвать от них глаз: сколько, должно быть, радости и слез было связано с ними, как много они повидали – и чтобы оказаться здесь? Для чего, зачем? Наконец я поднял глаза выше и увидел на руке у Lila повязку с красным крестом, а в руках большую тубу с надписью «Силавит»: она дернула за ниточку – там что-то взорвалось, и на головы бабушек и дедушек, ахнувших как положено, полетели разноцветные как бы витамины. Тут и переростки сзади наконец заговорили в голос:

– Так и трусики могут улететь…

– Ой, мама, одолжи мне свой театральный бинокль…

Иван Арнольдович не решался повернуться, ведь у Анри тогда не осталось бы сомнений, о чем они там говорят, но по интонации он и так догадался и даже зарделся. Полковник и бровью не вел, но понятно было, что после спектакля он кого-то поймает и воспитание будет жестким. А я встал, словно в тумане, и через ноги бабушек и дедушек в проходе начал выбираться из зала: меня реально тошнило.

Lila кричала отчаянно со сцены надтреснутым, низким голосом, выделявшимся на фоне повторяющего за ней детского хора:

– Нам говорят, что с’est la vie, а мы отвечаем: «Силавит»! Barbaron, Barbaron, que la vie est belle avec le Barbaron!!!

Дальше по придуманному нами сценарию там начались хороводы детишек в зеленых длинненьких и красных кругленьких, а также в желтеньких в форме подушечек костюмах витаминов. Бабушки и дедушки, то есть те из них, кто немного понимал по-французски, подхватили с прононсом песню о том, какой прекрасной станет жизнь их самих, их детей и внуков, собак и кошек с барбароном, который прыгал на меня теперь в виде мной же и придуманных, но чудовищно ненужных, фальшивых слов.

Я вывалился из зала, зажимая рот рукой, чтобы не сблевать. Я бежал коридором, ноги помнили детский маршрут и сами несли меня к выходу, во двор, где густо, избыточно цвела в зелени лиловая и белая сирень. Я погрузил в нее горевшее лицо, харю, успев удивиться, почему гопники ее не ободрали: видимо, они утратили знание о том, что можно делать с цветами. А запах в кущах был нездешний, из какого-то иного мира, непроницаемого для лжи – наверное, того, о котором месяц назад толковал Голубь.

– Эй! С тобой все в порядке? – как раз спрашивал он, трогая меня за плечо. – Дать тебе нашатырь? У меня всегда с собой на всякий случай в сумке…

– Уже все нормально, – сказал я. – Я последнее время что-то неважно себя чувствую да еще, наверное, чем-то отравился с утра.

Из дверей вывалилась компания мальчиков и девочек, они отошли неподалеку, чтобы покурить и поскабрезничать, судя по взрывам гогота и повизгиваниям.

– Хорошо, что Хи не пришел, – сказал я, продышавшись.

– Да, – сказал Голубь, глядя в сторону школьников. – После этого он долго не смог бы оперировать. Впрочем, он завтра утром уезжает, он уже пригнал свой мотоцикл.

– Они даже не попрощаются?

– Они же уже попрощались. Гоша не любит сантиментов, да и она тоже разлюбила.

Из школы, оживленно болтая, вышли Витошкин с Анри – полковник только зыркнул в сторону переростков, как они сами собой притихли и попрятали дымящиеся сигареты в кулачках: точь-в-точь как делали и мы когда-то, и это меня с ними несколько примирило. Француза Витошкину, кажется, удалось убедить, что все прошло не так уж и плохо. Но главную ставку, конечно, надо было делать не на школу, а на поездку с врачами в Женеву, – это мы могли расслышать уже из разговора, когда они приблизились.

– Дети есть дети, – сказал Анри примирительно нам с Голубем. – Или вы думаете, что во Франции они какие-нибудь другие?

– Из тебя получился бы хороший пионервожатый, – сказал я. – Не знаю, как перевести, это чисто советское было. Но ты, видимо, любишь детей.

– Конечно, – сказал он. – Просто мы с тобой никогда об этом не говорили.

Наконец появилась и Лиля. Она старалась не встретиться взглядом ни с кем вообще, и для этого в школьном дворе