ели и хвалили. Тогда я незаметным образом зашёл во двор подворья, втихомолку запрёг своего Голиафа и тиляля к дому. С досады задаю ему без меры кнута, он встрепенулся и вскачь, по каменной городской дороге моя телега затарахтела, забрянчела словно гром во время грозы. Я со зла и досады коню ещё кнута ввалил, он – аллюр и галопом. Телега загремела ещё пуще. Гляжу, а жители из окошек рожи повыставили, глаза на меня удивлённо устробучив, повытраскивали, видимо, они меня за Илью-пророка приняли, хотя в это время на небе ни одного облачка не было. На рысях выехал я из города на простор-то, гляжу на выходе Прогонной улицы какой-то парень мне машет рукой и кричит: «Дядюнька! Постой-ка!». А я мысленно думаю про себя: «Хрен тебе в правый глаз, чтоб левый не моргал! Знаем, зачем ты меня останавливаешь, наверное, насчёт штрафа хлопочешь». Я хлысь коня. Подъехал к Михалёву долу, стал в него спускаться, сбавляя резвый ход Голиафа, я ему «тпру! тпру!», а мой конь и так прыть свою поубавил. Оглянулся я назад, а заднее левое колесо с оси спало и, обогнав телегу, покатилось в низ дола, наподобие фортуны – колеса с крылышками. Ось телеги концом уткнулась в землю – дорогу царапает, лошадиному бегу препятствует, и получилось – полезный тормоз. Тут-то я и догадался, о чём мне парень кричал, наверное, хотел мне потерянную чекушку отдать, а мне помлилось, что он с вызмыслом подвоха. Преспокойненько я, съехав в низ оврага, колесо водворил на своё место, а вместо чекушки временно кнутовище воткнул. А доехамши до лесу я там топором настоящую чекушку изготовил и всунул её в ось, вынув кнутовище. Вот так и закончилась моя поездка в город за рыбой, и с тех пор отбило у меня охоту браться за карты.
Выслушав Николаев рассказ о тарашке, Смирнов кивком головы, показав на лошадь, которая, вздрагивая кожей, сгоняла с себя с растёртой холки надоедливую мошкару, как бы между прочим спросил Ершова:
– Николай Сергеич, это вон случайно не твоя лошадь, спутанная, на лужайке пасётся?
– Ну, хоть к слову сказать, и моя, мой Голиаф. А в чём дело-то?
– Ну, раз твоя, то купи у меня телячью шкурку, она у меня третий год на чердаке без пользы валяется.
– А на кой хрен она мне спонадобилась твоя-то шкурка? – не предвидя насмешки спросил Ершов.
– Как на кой хрен? Видишь, у твоей-то лошади вся спина прохудилась, вот, наложи заплату и зашьёшь её, а то мухи всю холку разъели, инда глядеть страшно!
Заслышав эту находчиво уместную Смирновскую шутку, все игроки дружно гахнули и – ха-ха-ха! – весело рассмеялись. А Ершов, не замедлив, дал Смирнову укоризненную отповедь:
– Эх ты, просмеяльщик, и не надоело тебе в чужой заднице ковыряться, не пора ли заглянуть в свою? У самого-то в дому лошади не бывало, а ищо над людями надсмехаешься. Сам-то вековечный безлошадник! – бросил в лицо Смирнову он.
А между прочим Николай Фёдорович Смирнов вовсе не безлошадник. В одно время он, решив обзавестись конём, купил в Арзамасе на базаре по дешёвке жеребёнка и начал обучать его езде под седлом. Во время очередной дрессировки во дворе взбудораженный муштровкой глупый жеребёнок непреднамеренно копытом наступил хозяину на ногу. Не стерпев и не сдержавшись, Николай с досады остервенело ударил жеребёнка казацкой плёткой, тот как бы «сдачи» лягнув – «угостил» хозяина задней ногой в живот. От удара Николай отлетел к забору. Покорчившись от боли, он вскочил, яростно вбежал в избу, сорвал со стены саблю и в приливе бешенства отсек жеребёнку голову. Хотела отговорить жена, да где там…
Меж тем, когда мужики и парни продолжали безудержно хохотать и, со смеху поджимая животы, кататься по лужайке из-за телячьей шкурки, между обоими Николаями продолжался с перепалкой спор. Николай Ершов, задетый за живое критикой Смирнов, горделиво словесно козырнул перед ним:
– Ты, тёзк, ко мне в карман не заглядывал и денег моих не считал, а хошь, я могу такую лошадку отхватить, что закачаешься, да хотя и эта у меня неплоха, «першеронской» породы, пожалуй, вряд ли в селе-то найдётся сильнее моего Голиафа. Я его в Гагине покупал, а там плохих лошадей не продают. Это факт, а не реклама, – хвалебно отозвался о достоинстве своей лошади Ершов.
– А как ты на своего Голиафа верхом-то садишься? – вклинился с вопросом улыбающийся Фёдор. – Ведь он у тебя вон какой высоченный.
– Как! – передразнил его Ершов. – С лестницы! Вот как! А в поле-то – с бороны! – под общий новый взрыв смеха шутливо отпарировал Ершов. – Я за Голиафа тридцать целковеньких в мирное время отвалил, да за корову двадцать пудов хлеба отпятил! – продолжая выхваливаться перед мужиками изобилием денег своего кармана с явным намерением чем-нибудь опорочить всегда привязчивого к нему с критикой тёзку Николая Смирнова. И продолжая укорительную речь в адрес Смирнова, Ершов напоследок сказал: – С тобой, тёзк, спорить – только себя без дела расстраивать, – но завидя дуло нагана, торчащее из кармана брюк-галифе у Смирнова, он затих.
Аэроплан. Автомобиль Рахвальского
В среду 24/VI в день святого Иоанна Предтечи, а по-народному – Ивана Купалы, по улице Мотовилова, взбудоражив придорожную пыль, промчался автомобиль. Гулявшие до этого на улице куры, завидя его, всполошено с криком и кудахтаньем разлетелись в разные стороны. Ребятишки – Панька, Ванька, Санька, завидев пропыхтевший выхлопами мимо автомобиль, понеслись за ним следом в надежде, что он должен остановиться около сельсовета.
Бежа, Ванька провозгласил:
– Эх, гоже пахнет!
– Это бензином пахнет, – отозвался бежавший впереди Панька.
Подбежав к избе-читальне, они обнаружили стоящий около её автомобиль. Обступив машину вокруг, ребята внимательно и с большим интересом стали её осматривать, ведь автомобили-то они видят впервые, и он для них в диковинку. Аэроплан они и то часто видят, хотя не близко, как этот вот автомобиль, а в воздухе, обычно первыми заслыша гул и завидя самолёт, дружно выбегают на улицу и извещающе горланят: «Ироплан летит! Ироплан летит!», вызывая этим криком на улицу народ. Тогда из домов выбегают и млад, и стар.
Вскоре автомобиль задом выехал на дорогу и, развернувшись, покатил по улице, поднимая пыль, фыркая клубами синего дыма. Из избы читальни (где в одной половине здания находился сельсовет) вышел председатель, за ним следовал незнакомый человек в очках, в кожаной тужурке и с чемоданчиком в руках.
– Ребятишки! – обратился председатель совета. – Вы случайно не с Главной улицы?
– Да! А что? – за всех отозвался Панька.
– Вы знаете, где Настёнка Булатова живёт?
– Знаем!
– Ну, так вот, отведите этого товарища к ней на квартиру.
– Айда! Пошли!
И в сопровождении троих ребят незнакомец зашагал по улице, а потом по тропинке берега, вдоль озера.
– Ну и село у
