приготовленные тридцать копеек.
– Эт я сходу! Я не такие высоты брал. И вообще, я верхолаз потомственный. Мой дед крыши на церквах красил. Иной раз до самого крестика добирался. Да я и сам-то в лесу, бывало, от медведя скрываясь, не такие высоты брал. А это для меня пара пустяков. Стоит мне одним приёмом махнуть и тама! И самовар будет в моих лапах! А давненько меня баба донимает самовар приобрести, а то чай-то пьём из чугуна, вот и подвалила лафа, сейчас за 30 копеек самовар схвачу! Сходу!
– А ты не уговаривайся, а полезай! – выкликивали из толпы.
– А вы дайте срок: будет вам и белка, будет и свисток! – он им.
Поплевав на ладони и уцепившись за шест, Николай визуально обвёл взором устремившихся на него мужиков, придав этим особую важность и оттенив геройством начало своего ухарского поступка. Толпа выжидающе притихла, только слышно было ляляканье в задних её рядах.
– А ты, Миколай, разуйся, всё легче будет взлезать-то, – сочувственно кто-то посоветовал ему из толпы.
– Я бы разулся, да боюсь, как бы лапости не занозить и щиколки не ободрать! – усмехнулся Николай.
– Да он вон какой гладкий, шестат, вишь, даже блестит.
И вправду, шест обшарпанный множеством рук, отполированный хватающимися за него ладонями, зеркально поблёскивал на солнце.
– Эх, где мои 17 лет! – ухарски провозгласил Николай и, подпрыгнув, оторвавшись ногами от земли, покарабкался по шесту вверх. Не добравшись до середины шеста, он приостановился, громко вздохнув, устало проговорил: «Нет, видать мало каши ел. Кишка тонка». И вдруг, сорвавшись с шеста, брякнулся на землю, раскорячисто распластался на песке. Его фуражка, слетевшая с головы, колесисто покатилась под ноги бушевавшей от смеха толпе: «Ха-ха-ха!» – каталась со смеху, надрывалась смехом толпа.
– Видать, я сам немножко сплоховал, – унимая грохочущий смех, проговорил Николай, поднимаясь с песка. – Надо бы, действительно, разуться, а я не послушал, – журил себя Николай. – А то бы я легонько до самовара добрался, – не теряя соблазна отговаривался он.
– Тебе, вить, баили, что надо разуться, а ты…
– Да я пожалел доморощенные подмётки, как бы их не поцарапать, а тятька-то мне их только одну пару подпришил! – добродушно отшучиваясь, Николай всё ещё продолжал отряхиваться от прилипшего к заду песка и пощупывал ушибленное место.
– А ты, Миколай, повтори приём-то, может, что и получится! – с явной подковыркой, смеясь, кто-то выкрикнул из толпы.
– А ты не подзуживай на сахар-то, он и так сладкий! – отозвался ему Николай. – Нет, мужики, больше не полезу, денег мало осталось. Мне баба на Ярмонку дала всего-навсего один целковый. Вот за 30 копеек я свою душу потешил, проиграл, а на остальные надо чего-нибудь ребятишкам купить, и надо свой желудок повеселить, в трактир надо зайти.
И он, протиснувшись сквозь весело улыбающуюся толпу, неторопливо шагая, направился в пивную.
В буйном веселии народной толпы прошла Ярмонка, а когда палящее солнце стало склоняться к вечеру, народ с неё стал расходиться и разъезжаться по сёлам, только чернухинцы оставались на площади – проводить Ярмонку до самого позднего вечера. А когда с Ярмонки повозвращались мотовиловцы домой, село во всех его концах огласилось музыкальными звуками: свистульками детских дудочек и гармошек, а также выстрелами из пугачей. А разговоров и воспоминаний о прошедшей Ярмонке на целую неделю хватит. Вечерами парни дарят девкам-невестам купленные на Ярмонке именные брошки, ленты, кольца и серёжки, угощают их пряниками и конфетками, а за это где-нибудь не на виду у людей девки позволяют своим женихам нежно поцеловать себя в щечку. Можно сказать, каждый с отроческих лет, ещё не достигнув юношества, должен привыкать к обстановке жениховства и невестничества. Таков уж специфический бытовой уклад деревенской действительности.
Дележка лугов. Обед. Рассказы Ершова
– Ну как, шабер, идём луга делить! – сказал Иван Федотов соседу Василию Савельеву, встретившись с ним вечером у ворот.
– Конечно, надо идти, раз луга закупили, то надо сенокос разворачивать, ждать нечего, – отозвался Василий.
– Да и время-то стоит подходящее, вон какое засушливое стоит, как бы засухи не было! – высказал своё беспокойство Иван.
– Оно, хотя, засухи-то может и не быть, однако дождя-то давненько не было, – заметил Василий.
– Завтра, наверно, дождик будет, – предчувственно сказал Иван.
– А чем ты это докажешь?
– Вон видишь, закат какой красный, это к дождю. И слышишь, петухи поют, а они поют всегда к перемене, – утвердил своё предчувствие наблюдательный Иван.
– А денёк-то поубавился! – заметил Василий.
– Пётр и Павел день на час убавил! – народной пословицей заключил Иван.
Предположение Ивана Федотова о дожде сбылось. Среди ночи откуда-то с запада взялась огромная дождевая с громом туча, она медленно наползала на село. Время от времени вспыхивающая молния окаймляла черную слоистую тучу, и в этот момент можно было различить, что она не сплошная, а имеет наслойку. Гром неторопливо, но с нарастающей силой разрастался в раскатистое громыханье, расползаясь во все стороны потемневшего от тучи неба, и там, в дали небесного свода, постепенно замирал, утихая. Через окна в избы мгновенно проскальзывал розоватый свет молнии, отсветом освещая в темноте сумрака, отдельные предметы утвари. После вспышки молнии в глазах ослеплённо темнеет, и какое-то время кажется, что в избе всё объято непроницательным мраком, но спустя несколько секунд глаза, попривыкнув, снова различают окружающие предметы. Ночная молния, с ярким блеском развергающаяся вверху над облаками, сопровождающаяся ударами грома, не так страшна, как дневная. Она не издаёт того сокрушающего, оглушительного треска, не сотрясает так землю, мало бывает случаев, что ночной грозой кого бы убило, и ночью не бывает града. После грома, как бы после артподготовки, на село хлынули потоки дождя. Он шумно хлестал о крыши домов, буйно хлобыстал в окна, обильно смачивая призасохшую землю. Всю ночь до утра невидимая колесница с грохотом разъезжала по тёмному небу, гремел гром, вспыхивала молния, и хлестал дождь. Чуткие ко всему старики и старухи, встревожившись оказией, не спали, они пугливо вслушивались, как ошалелый дождь чёртом царапал снаружи стены и скрежетал о ставни окон. К утру на рассвете дождь перестал, освещённые лучами восходящего солнца избы, помытые дождём, стояли торжественно и бодро. Небо, освободившись от больших тёмных туч, покрылось мелкими, похожими на овчинки, светлыми облачками, которые медленно плыли по ясному нежно-голубому небу.
Из-за обильного дождя, вылившего на землю море воды и намочившего всё вокруг, особенно в лесу, мужики в этот день делить луга не пошли. Василий Савельев налаживал косы, во дворе хлопотливо отбивал их молотком на пробойке, делая лезвия их тонкими и острыми. Косы для удобства на пробойке держал Ванька. По селу слышалось звонкое ритмичное звяканье пробивающих мужиками кос. Заслышав с улицы кликливое: «Вишни! Кому вишни! Не надо ли?!» Отец сказал Ваньке: «Поди, выдь, погляди, вон, кажется, майданская баба с вишней набивается. Скажи матери, чтоб
