Чего же мне тогда не хватало, так это, пожалуй, хотя бы минимального внимания со стороны девушек-сверстниц. К сожалению, ни в то свое совсем молодое время, ни даже позже, в зрелом возрасте судьба не удостоила меня счастьем пользоваться успехом у женщин. Но во многом я был виноват сам: не обладая высоким ростом, красивой внешностью и другими броскими положительными данными, я не умел и не стремился оказывать противоположному полу особое внимание и не старался угождать ему. В то студенческое время я все-таки был еще слишком юн для женщин. Был страшно стеснительным и терялся перед незнакомыми девушками. Не умел ухаживать за женщинами и считал для себя противным говорить им комплименты или другие лестные слова. Почти не знал и не обладал способностью запоминать остроты, анекдоты и различные забавные истории, которые можно было бы с интересом рассказать собеседнице. Не был в состоянии купить и преподнести женщине цветы и пригласить ее в кино или театр. Успеху у женщин мешали еще отсутствие хорошей одежды и обуви, большая бедность, неумение танцевать.
Поскольку все проживавшие в Доме коммуны студенты-мужчины были молоды и в самом расцвете физических сил, они, естественно, нуждались в женщинах не только как в коллегах по учебе. Поэтому некоторые из них, и главным образом те, которые были значительно старше меня по возрасту и имели определенный опыт, способности, а также другие возможности для близкого общения с женщинами, организовывали с ними интимные связи. Так, в этом отношении многие ребята и я очень завидовали моему одногруппнику в первом семестре – рослому, старше меня только на год и очень нахальному, с нашей точки зрения, Пете Воздвиженскому (он потом погиб на войне), к которому из московской квартиры по выходным дням и праздникам приходила в кабину и долго оставалась в ней такая же «мощная», как сам Петя, красивая студентка – еврейка Рива. Все это время сосед Пети по кабине – тщедушный, небольшого роста, косой на один глаз и рыжий калужанин Жорка Ерофеев, тоже впоследствии погибший на войне, вынужден был пребывать у дальних соседей или бродить где-то. Как-то нам Жорка жаловался, что Петя после ухода Ривы не убирает за собой на кровати и из-под нее то, что осталось от их бурной встречи, и эту работу приходится выполнять ему.
…Прошло уже более 60 лет с того дня, когда я впервые поселился в Доме коммуны. Война, а потом, больше всего, неумолимое время унесли в небытие очень много – много других лиц, кто тогда делал то же самое вместе со мною. Остались в живых лишь считаные единицы. Вот-вот, наверное, наступит конец и мне. Но я все еще, а особенно в последние годы – в глубокой старости – почти ежесуточно нахожусь порою во власти воспоминаний о жизни в том доме, где практически никто меня ничем не обидел и где я со многими жившими вместе со мной ребятами был в тесной дружбе. Они были и остались для меня настоящими, как раньше говорили, однокашниками, хотя кашу из одного котла мы тогда, конечно, почти не ели.
Наиболее часто я вспоминаю теплые компании, собиравшиеся в чьей-либо тесной кабине, где на двух кроватях и одном стуле усаживались до 10 ребят, а иногда и девчат и где рассказывали различные истории и анекдоты, читали и слушали стихи, обсуждали важные политические и государственные проблемы, международные, театральные и иные события, выясняли непонятые на лекциях и при чтении учебников вопросы, помогали друг другу решать заданные на дом задачи по математике, теоретической механике, сопромату и другим предметам, организовывали коллективные чаепития и съедания большой компанией продуктов, присланных хозяину кабины его родителями. (Не поделиться с товарищами присланными продуктами считалось у нас очень скверным поведением.)
Но особенно интересными бывали у нас музыкальные посиделки: пели романсы и другие песни (например, из репертуара запрещенного в то время певца П. К. Лещенко, жившего за границей), играли на гитарах, мандолинах, балалайках и даже скрипках и трубе. Многие из песен и мелодий были услышаны мною впервые и произвели на меня потрясающее впечатление.
Глава 6
Теперь я снова возвращусь к тому дню, когда 29 августа 1938 года, впервые прибыв на трамвае номер 26 к Дому коммуны, мы – начинающие студенты – предъявили на его входе вахтеру наши студенческие билеты и ордера на вселение в этот дом и вошли в него. Затем, сдав паспорта на прописку и ордера на учет в комендатуру, получили в ней временные пропуска в общежитие (а через несколько дней там же выдали постоянные пропуска в виде книжечки с фотографией) и ключи от своих кабин, номера которых были уже указаны на ордере.
Далее, поднявшись на четвертый этаж основного жилого здания, разыскали в его Северном корпусе каждый свою кабину для проживания. Наша с моим новым приятелем Сергеем Илюшиным кабина имела номер 251. Мы заглянули в нее, оставили в ней имевшиеся при себе вещи и, закрыв дверь на английский замок, спустились в спортивный зал. Из него в несколько ходок вверх и вниз принесли для себя в кабину по пружинной железной кровати (шириной один метр), матрацу, подушке, тумбочке и этажерке, а из бельевого склада – постельное белье и тонкое одеяло.
…Итак, наступило 1 сентября 1938 года – начало моего первого учебного года в высшем учебном заведении – Московском институте стали им. И. В. Сталина. Это был четверг. Погода была прекрасной: было жарко, как в июле, на безоблачном голубом небе ярко светило солнце. Сильно волнуясь от мысли, что всех нас, первокурсников, ожидает, мы приехали на трамвае к зданию института и собрались в самой большой тогда аудитории номер 41, расположенной на четвертом этаже. Тогда в ту аудиторию собрали поток из всех студентов – первокурсников обоих факультетов – металлургического и технологического – всего 12 групп, то есть около 300 человек, имевших возраст от 17 (даже меньше) до 30 лет, а в основном – от 19 до 22. Примерно 65 процентов присутствовавших лиц составляли мужчины, около 15 процентов – евреи и еврейки.
Из всех собравшихся мужчин я и многие другие студенты сразу же обратили внимание на двух московских рослых, хорошо упитанных, блондинистых и очень красивых еврейских юношей-близнецов, одетых модно и совершенно одинаково и которых практически невозможно было отличить друг от друга. Это были братья Маркусы, имен которых не помню, так как с ними никогда не общался. Они вели себя очень свободно и были веселы. (Позже я слышал, будто бы эти два брата, поскольку они внешне были неотличимы друг от друга, во время зачетов и экзаменов готовили к сдаче только по одному предмету из двух положенных дисциплин и сдавали их тоже друг за друга по одному предмету. По этой же причине якобы и девушки, за которыми они ухаживали, путали их со всеми возможными последствиями. К сожалению, послевоенная судьба Маркусов мне неизвестна.)
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
