…Кстати, «великого и любимого вождя» И. В. Сталина и его соратников мне доводилось позже видеть на трибуне Мавзолея до войны еще четыре раза во время демонстраций 1 Мая и 7 Ноября. Мы – студенческая и, главным образом, комсомольская молодежь – всегда бывали активными участниками этих демонстраций. К ним нас специально подбирали, чтобы сформировать институтскую колонну, и группировали для нее строй из пяти человек, назначив одного из них старшим. Он должен был следить за своими коллегами в строе. Все демонстрации проходили очень весело, с пением, с музыкой духовых оркестров и танцами, с частыми остановками и нередко даже с распитием спиртных и других напитков. Все бывали одетыми во все лучшее.
Забегая далеко вперед, здесь же скажу, что последний раз я увидел И. В. Сталина уже мертвым в гробу 8 марта 1953 года, когда его тело было выставлено для прощания в Колонном зале Дома Союзов. Накануне вечером 7 марта я приехал в Москву из Солнечногорска, где тогда жил, и переночевал в квартире у товарища по германскому плену Сергея Кулешова в Малом Козихинском переулке. На следующий день встал очень рано и стал двигаться к Дому Союзов. При этом, начиная с площади Маяковского, мне пришлось идти по улицам Чехова и Пушкина (ныне Малая и Большая Дмитровка), обгоняя огромные массы людей, стоявших многокилометровой очередью, а фактически – беспорядочными толпами. В этих толпах возникали страшные давки, и некоторые люди даже гибли в них. Чтобы, не стоя на улице внизу в бессмысленных очередях, двигаться как можно быстрее вперед, я много раз заворачивал вправо или влево во дворы, забирался там на крыши мелких, одно-двухэтажных зданий и строений, бежал по этим крышам в сторону центра города и спрыгивал с них на улицу. И только таким образом, а также применяя другие «маневры» и приемы, мне удалось добраться до Дома Союзов, около которого, кстати, был неплохой порядок, и здесь войти в Колонный зал.
Проходя мимо гроба вождя, впервые заметил, что его лицо было в оспинках. На них я обратил внимание и позже в Мавзолее, куда покойного положили рядом с В. И. Лениным, когда мне пару раз удалось посетить тот же Мавзолей до того, как убрали из него тело Сталина и захоронили его у Кремлевской стены после XX съезда КПСС.
…Хотя это и не к месту и не ко времени, но я здесь же скажу еще о том, что случилось со мной 30 июля 1991 года. В тот день, случайно прочитав утром в газете сообщение о похоронах умершего несколько дней назад бывшего соратника И. В. Сталина и одного из виднейших руководителей Советского государства Л. М. Кагановича, едва не дожившего до 100 лет, я специально приехал к крематорию на Донском кладбище Москвы, чтобы посмотреть, как все это будет происходить. Здесь я увидел перед входом в ритуальный зал относительно небольшую толпу людей перед привезенным гробом покойного (в том числе знаменитого карикатуриста Бориса Ефимова), но оставаться в ней не стал и сразу же вошел зал, после чего никого из посторонних людей пускать в него не стали. В это время в зале прощались с покойной, внесенной в него накануне, и мне пришлось побыть при этом. Затем внесли в зал гроб с телом Л. М. Кагановича в сопровождении родственников, друзей и близких покойного. Гроб поставили на уходящий вниз постамент, и началось прощание с умершим с произнесением соответствующих кратких речей и щелканьем множества фотоаппаратов. Потом родные и близкие покойного приложились к его лицу, которое, кстати, было как у живого, закрыли его полотном, положили на гроб крышку, забили ее гвоздями, и постамент с гробом медленно опустился в подвал крематория. Таким образом, я тоже проводил Кагановича в последний путь. Через неделю в журнале «Огонек» номер 33 за 1991 год мне бросилось в глаза большое цветное фото с покойным в гробу и присутствовавшими рядом лицами. И в их числе я увидел также… очень четкое изображение себя…
…В конце декабря 1938 года мы благополучно сдали в институте все положенные зачеты по изучавшимся дисциплинам. И вот наступил первый день нового, 1939 года. Но мы его, как и другие 1 января 1940 и 1941 годов, особо не встречали: елок не ставили, в компании не собирались, не напивались, тостов не произносили, и все при этом проходило у нас буднично.
После первой сессии ко мне на несколько дней приехали родители.
На обратном пути дорогу от станции Канаш до Батырева родителям пришлось преодолеть на открытом кузове грузовика, и, как рассказывала позже мать, отец тогда простудился и сильно заболел легкими. Ему скоро стало плохо, и его положили в Батыревскую больницу, где в основном его опекал и, как мог, лечил мой крестный – фельдшер В. Н. Казанцев. Квалифицированной врачебной помощи отцу, конечно, оказано не было. Было сказано, что у отца крупозное воспаление легких (а может быть, была скоротечная чахотка?).
9 февраля ночью между 19 и 21 часами в аудитории номер 32 института вместе с друзьями посмотрел революционную кинокартину «Последняя ночь» (в ней играли престарелый И. Р. Пельтцер, молодой и красивый Алексей Консовский, очаровательная красавица Татьяна Окуневская и другие артисты). Оказалось, что та ночь стала для меня действительно последней по отношению к моему отцу.
На следующий день нам объявили, что в институте будут менять комсомольские билеты и для них понадобятся новые фотографии. Поэтому 12 февраля, в день, который выдался теплым и солнечным, я в фотоателье на Калужской площади сфотографировался на малые фото дважды – без головного убора в пиджачке и в серой кепке и зимнем пальто. А дома точно в это же время, как оказалось, хоронили скончавшегося 10 февраля в девятом часу ночи отца, фотографируя его вместе с членами семьи и другими близкими, среди которых меня, конечно, не могло быть. (7 февраля его привезли из больницы домой, так как посчитали, что здесь ему будет лучше, но так не получилось, и он дома же умер.)
14 февраля, наконец, я пересдал на тройку голубоглазому и доброму доценту Мельникову экзамен по математике. А 16 февраля после обеда, непосредственно перед началом занятий по физкультуре в спортивном зале Дома коммуны заглянул в висевший на стене комендатуры ящик с поступившими письмами и нашел в нем долгожданное письмо из дома. Оно сразу же удивило меня тем, что адрес на конверте и само письмо были написаны не привычной для меня рукой отца, а рукой брата Геннадия, который до этого никогда еще ко мне не писал. Поэтому сразу же меня охватила тревога, и это оказалось неспроста: брат написал, что «10 февраля умер величайший русский поэт А. С. Пушкин, и с этим днем совпала смерть нашего отца. Похоронили его с большим почетом 12 февраля. День был ясным и теплым».
Инстинктивно меня охватили громкие рыдания, и преподаватели, узнав, что со мной произошло, немедленно предоставили мне освобождение от занятий. Я вернулся с помощью друзей в свою кабину и, потрясенный страшной вестью, долго-долго провалялся на кровати, плача беспрерывно. Пришедший с занятий Степан несколько успокоил меня, после чего я дал себе клятву, что впредь буду учиться только хорошо.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
