его взглядом.
– Так я и предполагал, – улыбнулся Пшежень в длинные белые усы. – Твои товарищи уже там. Должно быть, обсуждают последнюю статью Колесника из Московского центра. Ты уже читал?
– Впервые слышу. А стоит?
– Понятия не имею, спроси у Гордеева, если рискнешь. Как ты успел понять, с этими проклятыми сметами мне некогда заниматься теорией. Из главного требуют строгой отчетности – только бы лишней копейки на науку не упустить.
– Возьмите себе практиканта, пусть заполняет, – мрачно посоветовал Горбовский, натягивая на руки белоснежные перчатки из тонкой резиновой ткани.
– Лев, ты же знаешь, в этом вопросе я полностью на твоей стороне, – примиряюще заговорил Пшежень, не упуская из внимания документы. – Ситуация остается в твоих руках, поступай, как тебе заблагорассудится.
– Знаю, – отозвался Горбовский. – Практикантов у нас не будет.
Пшежень одобрительно кивнул будто бы сам себе, все еще глядя в бумаги, и Лев Семенович оставил его одного. Он очень уважал Юрка Андреевича по многим причинам. Во-первых, тот был старше Льва не на один десяток лет. Во-вторых, нес ответственность за всю секцию и прекрасно с этим справлялся. В-третьих, Пшежень был на редкость мудрым и справедливым человеком, никогда не участвующим в конфликтах, но всегда разрешающим их. В-четвертых, в силу своего профессионального стажа он пользовался негласным авторитетом и имел колоссальный по объему запас научных знаний и опыта, что, пожалуй, более остального восхищало Горбовского. Помимо этого, Пшежень был просто добрейшей души человеком, адекватным этой реальности; немного мягким для ученого, но сохраняющим здравый ум, свежую память и тот самый стержень, который, единожды проявившись в человеке, направляет его на поприще точных наук.
Комната отдыха была сквозной, и за ней следовало помещение, где располагалось основное научное оборудование: микроскопы, вычислительные машины, стеллажи с химикатами, реактивами и биологическими образцами, колбы и пробирки разных размеров из кварцевого стекла и пластика, застекленные металлические вытяжные шкафы, продуваемые изнутри, центрифуги и прочая необходимая лабораторная мелочь. Здесь пахло стерильностью так, что с непривычки щипало глаза и слизистую носа. Яркий белый свет тридцати рядов длинных диодных ламп не оставлял в тени ни единого сантиметра помещения; под потолком функционировала мощная система вентиляции.
Лаборатория была сердцем секции вирусологии, и площадь этого сердца составляла приблизительно пятнадцать на десять метров. Но все пространство было так плотно заставлено различной мебелью и агрегатами, приборами и устройствами, что разгуляться было практически негде – изначальный простор помещения давно уже не был виден. Чтобы попасть из одного место в другое, ученые ходили по узким проторенным проходам, напоминающим разветвления лабиринта. Сеть этих «дорожек» была уже настолько привычна и настолько въелась в моторику машинальных движений, что любой из сотрудников мог бы ходить здесь с закрытыми глазами и ничего не задеть.
Горбовский замер на пороге на одно мгновение, в течение которого внутри него развернулось нечто, заставляющее обычных людей улыбаться, а Горбовского – смутно задумываться.
– Вот – Лев Семенович – прекрасно! – тут же воскликнул извечно возбужденный Гордеев, протягивая руку. – Иди сюда, побудь у нас третейским!
Гордеев и Гаев сидели каждый за своим микроскопом, занимаясь скрупулёзной работой, но ни в коем случае не прекращая при спорить ни на секунду. Как ни странно, а в их случае одно другому не мешало – никогда. Вмешиваться в их вечные пререкания было чревато – можно оказаться виноватым, так никого из них и не переспорив, потому что эти двое никогда не слушали чужое мнение.
Слава и Саша дружили настолько плотно, что ежедневно ссорились, причем безо всякого вреда своим теплым отношениям. Даже, наверное, можно сказать, что в этих спорах и была вся соль их дружбы. Они всегда имели противоположные мнения, идеи, суждения и взгляды на все, что существует, и могли бесконечно долго доказывать друг другу свою правоту. Иногда Горбовскому казалось, что оба они – просто две ипостаси одного и того же человека, как две стороны одной монеты, не похожие друг на друга, но являющиеся взаимодополняющими частями целого.
– А где Тойво? – спросил Горбовский, по привычке игнорируя просьбу о помощи и боком пробираясь по проходу вдоль шкафа у стены.
– На складе, – нетерпеливо и чуть недовольно ответил Гордеев, махнув себе за спину. – С новым оборудованием для ультрацентрифуг разбирается, сегодня утром привезли, завалили все под завязку, теперь там не пройти. Мы с Гаем повозились до обеда и поняли, что на это весь день уйдет, а мы сюда устраивались далеко не грузчиками. По специальности, знаешь ли, тоже хочется поработать. Нет, ты все же послушай и рассуди нас, Лев Семеныч… Ты читал? Читал Колесника?.. Это же просто нонсенс!
Горбовский, откинув полы халата, сел за свой стол и открыл журнал учетных записей. Он думал лишь о том, на чем остановился вчера перед уходом домой, и ему было не до безумных споров, не имеющих разрешения. Он слишком любил практическую сторону микробиологии, чтобы уделять время на чтение чьих-то там статей.
– Как девятьсот девятый? – спросил он вскоре, захлопнув журнал, и стал настраивать увеличительную дужку на матовом теле микроскопа, касаясь прибора с особенной нежностью.
– Он издевается над нами, – констатировал Гаев смиренным тоном.
Гордеев знал, что Горбовский не станет вмешиваться в спор и не поможет им решить вопрос, если его основательно не достать. Но мнение Льва Семеновича, редкого специалиста, было очень важно Гордееву, поэтому он и старался всеми путями достучаться до товарища. Ему казалось, если ответить на все вопросы Горбовского, он снизойдет до их спора и рассудит, кто прав.
– Да в полном здравии твой девятьсот девятый, – раздраженно ответил Гордеев, ерзая в кресле, и добавил:
– В отличие от пятьсот третьего…
– «Rhabdoviridae»? – уточнил Горбовский.
– Он самый. Деклассифицированный «Sigma virus», штамм-19. Вакцина №217 не оправдала себя. Но я не собираюсь сдаваться.
– И в чем дело?
– Дело в денатурации белка. Антивирус должен был повысить способность организма бороться с вирионами посредством ускорения обменных процессов. Поначалу пятьсот третий обнаруживал собой выздоровление, но я не учел того, что температура его тела все это время повышалась, что разрушало белковую структуру. Я должен был обратить на это особое внимание, но я решил, что это побочное действие стороннего влияния на скорость обменных процессов. В результате иммунная система «сломалась», произошел апоптоз… В общем, организм пятьсот третьего оказался слишком слаб, чтобы это перенести.
– Жаль, – сухо заключил Горбовский и клацнул зубами.
– Я сейчас занимаюсь этим вопросом. Новая вакцина будет учитывать все недостатки предыдущей. В этот раз я инфицирую самую крепкую особь. Так что не теряйте веры – я все еще близок к прорыву.
– Не ближе, чем Лев Семенович, – усмехнулся Гаев, спустив коллегу с небес на землю.
Гордеев от такого заявления даже оторвался от окуляров микроскопа. Испепелив взглядом Гаева, который сделал вид, что не заметил этого, он произнес:
– Я понял,
