было смешно – он слышал подобное уже сотни раз. Ли Кан тоже не смеялся, он был растерян и не понимал, где ошибся.
– Что? Что я не так… сказать? – волновался китаец.
– Все… все правильно, – задыхаясь, произнес Гордеев, – верно же, Лев Семенович?.. Меньше навозу… господи.
– Да-а-а уж, это необходимо, так сказать, записать, и – в массы, – говорил Гаев.
– Тойво, будьте добры в ближайшие пять минут представить мне полный отчет по регистрации и проверке нового оборудования, – строго сказал Горбовский.
– Так, Лев Симонович, так, точно, – заговорил Тойво, от испуга коверкая слова.
Спешно удаляясь в соседнее складское помещение, он все-таки спросил у Гаева, что он не так сказал. Гаев посоветовал ему почаще использовать русские пословицы и пообещал, что подарит ему идиоматический словарь Даля.
– А вы двое – потише тут, – посоветовал Горбовский. – Развращаете бедного Тойво.
– Ни в коем случае, – отнекивался Гаев, надевая очки, – ни в коем случае. Кстати, с утра приходил Крамарь. Очень просил тебя зайти к нему, как найдется время. Говорит, у него есть «преинтереснейший экземпляр, который Горбовского приведет в восторг», конец цитаты.
– Завтра. Все завтра, – медленно произнес Горбовский, уставившись в монитор и скорее разговаривая сам с собой, нежели с коллегами, – нужно брать кровь на анализ у девятьсот девятого, пока он жив. Возможно, на основе антител, выработанных его организмом, удастся создать новую вакцину… более сильную…
Гордеев и Гаев вновь переглянулись, взглядом сказав друг другу, что Лев Семенович снова забылся и говорит вслух, словно обращается к кому-то. Такое с ним бывает, когда он очень глубоко погружен в исследование и ни на кого не обращает внимания.
Глава 7. Белоснежные перчатки
«Вся беда в том, что мы не замечаем, как проходят годы, думал он. Плевать на годы, мы не замечаем, как все меняется. Мы знаем, что все меняется, нас с детства учат, что все меняется, мы много раз видели своими глазами, как все меняется, и в то же время мы совершенно не способны заметить тот момент, когда происходит изменение, или ищем изменение не там, где следовало бы».
Аркадий и Борис Стругацкие – «Пикник на обочине».
Утро было сумбурным, как и каждое утро 9 Мая в семье военного. Марина встала рано, чтобы приготовить отцу плотный завтрак, ведь во время парада ему будет негде перекусить. Когда проснулся отец, а проснулся он явно не с той ноги, выяснилось, что форма, вычищенная и выглаженная Мариной вчера, не устраивает его. Пока Леонид Спицын завтракал, девушка, еще ни крошки не евшая, заново чистила ярко-синий мундир и протирала до антрацитового блеска черные высокие сапоги. Она не роптала – привыкла. Иной жизни она не знала – отец никак не мог без нее, и каждый год повторялось одно и то же. Марине казалось, что она уже много лет замужем.
– Быстрее, Марина! – требовательно крикнул отец с кухни, – в девять утра я должен быть на месте!
Марина ответила, что все готово. Отец придирчиво осмотрел мундир и облачился в него не без помощи дочери. Он нервничал, и оттого, что старался это скрыть, нервничал ее больше.
– Перчатки, – коротко напомнил он, выправляясь перед зеркалом.
Марина сбегала в ванную и принесла отцу его сияющие снежной белизной перчатки, выстиранные вчера вручную со специальным отбеливателем. Важнейшая часть парадной формы военного нуждалась в особом уходе. Спицын взял перчатки в руки, осмотрел и вдруг с силой швырнул их прямо в лицо дочери. Марина подпрыгнула от неожиданности, но не растерялась и поймала два белых пятна, пока они не упали на пол.
– С ума сошла?! – прорычал отец. – Ты хоть видела, какие они мятые? Как будто их специально жамкали! Хочешь, чтобы я в таких на парад пошел? Гладить – бе-е-е-го-ом ма-арш!
Спешно удалившись, Марина безукоризненно выгладила перчатки, успев возненавидеть их за пару минут. Этот аксессуар, с таким презрением и раздражением брошенный ей в лицо, теперь вызывал у нее почти такое же отвращение, как любое воспоминание о Горбовском.
Старший лейтенант Спицын надел перчатки и щелкнул каблуками перед зеркалом, осматривая себя в полный рост.
– Ты подвезешь меня? – спросила Марина, по пятам следуя за отцом к двери.
– Еще чего. Я и так из-за тебя много времени потерял – могу опоздать. За мной вот-вот приедет служебная машина, а ты даже неодета.
– Естественно, ведь я все утро собирала тебя! – подавленно возмутилась дочь.
– Мне некогда. Иди пешком – не облезешь. Ты не участвуешь в параде, а на мне целый полк солдат, – строго ответил отец, взял фуражку и вышел.
Было без пятнадцати девять утра. Парад начинался в десять. Марина поплелась завтракать. К десяти она кое-как успела прибыть в центр города, но там уже собралось столько людей, что было не протолкнуться. Площадь оцепили, и вдоль оцепления выставили стражей порядка самых разных калибров – от ефрейторов до омоновцев.
Ажиотаж стоял колоссальнейший, и Марина, проникнувшись настроением масс – это бесформенной человеческой многоножки, стала пробираться сквозь поток людей ближе к ограждению. Ей хотелось увидеть военный марш и прогон бронетехники. Конечно, с этого расстояния отца разглядеть было практически невозможно, да и не особенно хотелось теперь.
Небо в то утро было удивительным: на одной половине громоздились темно-синие тучи на белом фоне, на другой – вспучивались крупные кучевые облака, белоснежные в синеве; и нельзя было четко определить границу, где стороны смешиваются и плавно переходят одна в другую.
После минуты молчания в честь павших в Великой Отечественной Войне солнечный свет затмили клины вертолетов и истребителей. Тысячи людей стояли, задрав головы, и рев железных турбин и несущих винтов военной авиации полностью заглушал говор тысячи ртов. Марину восхищало это небесное шоу – всё мощное и сильное, созданное человеком, было слабостью Спицыной и всегда приводило ее в восторг. В этом она унаследовала страсти и интересы отца, с которым на самом деле имела намного больше общего, чем могла бы себе представить.
Много лет сосуществуя с отцом-военным, Марина научилась у него точности мысли и действий, расчету поступков, практичному складу ума, четкости слова, ответственности и целеустремленности. Мораль равнялась уставу, приказы не обсуждались, а выполнялись, и мир в своей основе был предельно прост, распадаясь на отдельные составляющие, словно иерархия военных чинов. Специально отец ничего не прививал Марине – так сложилось самой собой, да и не могло сложиться иначе в отсутствие материнского воспитания. Ребенок всегда вырастает как продукт той среды и условий, в которых ему приходилось взрослеть.
Кончился марш – поехала бронетехника. Совершенно внезапно рядом с Мариной появился высокий и крепкий юноша, и толпа, сжимаясь к ограждению, сдавила их тела безжалостно и плотно.
– С праздником, – сказал Матвей.
– Спасибо, – Марина постаралась отстраниться, но Бессонов успел стиснуть ее и не давал высвободиться.
– Пусти, Матвей, ну? Не нужно этого.
– А помнишь, год
