Постепенно мной начало овладевать совершенно необъяснимое чувство необъятности окружавшего меня воздушного океана. Какой-то сильный голос кричал внутри меня, что я падаю в бездонный колодец. И даже свистящий воздух, казалось, приказывал: «Прекрати падение!»
Начало посасывать в желудке, закружилась голова, и, не в силах дальше противиться, я выдернул кольцо.
Надо мной раскрылся белый купол парашюта, и я плавно начал спускаться на землю. Падал я затяжным прыжком не более 50 метров. Как только прекратилось падение, перестала кружиться голова и прошел испуг.
Чем ближе к земле, тем больше мною овладевало чувство досады за свою нерешительность. Подбирая самые нелестные эпитеты, я всячески поносил себя за то, что не смог выполнить своего же задания. С тяжелым чувством неудовлетворенности складывал я парашют.
Весь день меня преследовала неотвязная мысль: «Неужели у меня нехватит решимости и мужества для преодоления трудностей затяжного прыжка? Неужели я не гожусь для этого дела?»
Падаю камнем
Уже на следующий день я стал готовиться к новому затяжному прыжку. Прошел месяц. 24 августа 1932 года я снова решил прыгнуть. На этот раз я поставил перед собой более сложную задачу: прыгая с виража, падать, не раскрывая парашюта, метров 300–400.
Самолетом управлял товарищ Евдокимов. Поднявшись на высоту 800–900 метров, мы попали в облачную полосу. Между большими облаками были громадные окна, сквозь которые виднелась земля. В одном из таких окон, как раз над центром аэродрома, товарищ Евдокимов ввел самолет в вираж. По предварительному условию, товарищ Евдокимов должен был делать вираж не более 40–50° крена, но он перестарался и на большой скорости сделал вираж никак не менее 75°. Стоя на борту, я напрягал все свои силы, сопротивляясь мощной струе воздуха, идущей от винта. Она тянула меня под стабилизатор. Когда самолет сделал полтора виража, я был оторван от самолета.
И в ту же секунду я почувствовал, что падение произошло не так, как обычно, не так, как я падал в предшествующие прыжки. Какая-то сила меня отбросила в сторону от самолета, и только после этого я камнем полетел вниз.
Все мои мысли, вся моя воля былы направлены на то, чтобы раньше срока не раскрывать парашюта.
В воздухе меня несколько раз перевернуло. Я боялся, что при виде растущей и надвигающейся земной громады я не утерплю и дерну за кольцо. Поэтому я старался не глядеть на землю.
Как и в прошлый раз, свист в ушах стоял нестерпимый, но никакой боязни я не испытывал. Не было и головокружения. Самочувствие было настолько удовлетворительно, а желание сделать длительную затяжку было так велико, что я долго не хотел прерывать падения.
Я летел камнем вниз. Ничто не сдерживало моего свободного падения. Держа руку на вытяжном кольце, ощущая прикосновение металла, я радовался тому, что нашел в себе силу воли и необходимое мужество.
Желая определить свое положение, я наконец глянул вниз: земля была настолько близко, что даже глазам стало больно.
Я дернул за кольцо и через 18 секунд уже стоял на земле.
После подсчетов оказалось, что в затяжном прыжке я падал более 700 метров.
Случайно за моим прыжком с балкона своей квартиры наблюдал командир части.
Он видел, как кто-то отделился от самолета, видел свободное падение, но не заметил раскрытия парашюта. Он решил, что парашютист разбился, и послал срочно расследовать обстоятельства дела.
Через некоторое время ему было доложено, что летчик Кайтанов в затяжном прыжке произвел очень низкое раскрытие парашюта, но приземлился благополучно.
Освободившись от лямок, я почувствовал себя прекрасно. Никакой усталости, никаких перебоев в сердце — ничего такого, что дало бы врачам повод к беспокойству.
Я стоял перед ними живой, здоровый, немного раскрасневшийся после пережитого. А врачи в то время считали, что затяжной прыжок вообще невозможен. По их мнению, прыгающий затяжным прыжком должен был или потерять сознание, или задохнуться, или, наконец, умереть от разрыва сердца.
Все эти теории были построены на ни на чем не основанных домыслах. Как только совершены были первые затяжные прыжки Евдокимова, врачи отказались от этих теорий.
Затяжными прыжками интересовался не я один. Уже тогда было известно, что затяжной прыжок имеет большое практическое значение. Он совершенно необходим для спасения жизни летчиков в случае аварий самолета в воздухе.
Представьте себе, что в воздухе загорелся самолет. Погасить пожар нельзя. Нужно спасаться. Для спасения есть только один путь: спуск с парашютом.
Раскрыть парашют сразу же, как только летчик вывалился из кабины, нельзя, потому что купол парашюта может воспламениться от горящего самолета. Следовательно, необходимо отлететь от самолета на некоторое расстояние и только тогда раскрыть парашют.
В 1927 году произошел такой случай.
Летчику-испытателю было поручено проверить в воздухе новый скоростной самолет. Летчик должен был испытать самолет на выход из штопора.
Получив задание, летчик уже начал садиться в кабину, как его неожиданно остановил начальник.
— Почему вы не берете с собой парашюта? — спрашивает начальник.
— Товарищ начальник, я думаю, парашют не понадобится.
— Нет, вы уж возьмите парашют. Правда, вы никогда не прыгали, а все-таки возьмите.
Летчик надел парашют и взобрался в кабину.
Быстроходная машина через несколько минут достигла нужной высоты, и летчик ввел самолет в правый штопор и начал считать витки:
— Раз…
— Два…
— Три…
После пяти витков самолет должен быть выведен из штопора.
— Четыре…
— Пять…
Летчик поставил ручку от себя, но рули не слушались.
— Шесть…
— Семь…
— Восемь…
Вращаясь вокруг своей оси, машина продолжала падать вниз, навстречу земле.
Никакие усилия летчика не могли вывести машину из плоского штопора, в который она попала.
Летчик решил оставить машину. Неимоверными усилиями преодолевая центробежную силу, он оторвался от сиденья и вылез на борт. Когда самолет делал двадцать первый виток, летчик выбросился из машины. Отброшенный от самолета в сторону, он не сразу дернул за кольцо. Только рассчитав, что машина уже не может его задеть, он раскрыл парашют и плавно опустился на землю.
Летчик этот, впервые воспользовавшийся парашютом для спасения жизни, был Михаил Михайлович Громов, ныне Герой Советского Союза.
Если бы Громов раскрыл свой парашют сразу же после отделения от самолета, то падающий самолет, возможно, задел бы за купол парашюта или ударил бы его какой-нибудь своей частью.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
