очень уважал ее, ее, которую так любил. Он счел бы за преступление всякий помысел, который мог бы запятнать чистоту той, которую он называл своей святой.
Но разве не было если не благоразумно, то жестоко держать его так близко к себе, в этом уединении, вдвоем в этом салоне, где политический энтузиазм усложнялся мистицизмом страсти?
Что чувствовала она сама? Неужели же, действительно, только мечты о битвах, о победе, отражались в блеске ее глаз, которыми она, бессознательная искусительница, глядела в глаза Лорису?
Он тихонько притянул ее к себе, она не сопротивлялась, и проговорил шепотом:
– Регина, моя Регина, я не раз говорил себе, что значат все это честолюбие, слава!.. Для меня существует только одно – ваша любовь… Ах, если бы вы меня любили так, как я вас люблю!
– Дитя мое! Дорогое дитя!
Едва владея собой, он обнял молодую женщину за талию, упиваясь ароматом ириса, который исходил от нее, чувствуя, как ее сердце бьется подле его…
Она ответила ему словами, в которых для нее было целое обещание.
– Раньше, чем через две недели, побежденный Наполеон будет оплакивать свои разбитые армии, и наш король будет в Тюильри…
Он в порыве искренности своего нетерпеливого обожания невольно воскликнул:
– Какое мне дело до Наполеона? Какое мне дело до короля? Я вижу одну вас, думаю только о вас, обожаю вас одну…
Она быстро освободилась из его объятий и, выпрямившись во весь рост, сказала:
– Вы богохульствуете! Что вы сказали? Возьмите назад ваши слова, Жорж. Разве вы забыли, кто я? Вы эгоист. В то время, когда разыгрывается последний акт, когда должен пробить час, который может быть нашим триумфом или нашей погибелью, вы думаете обо мне и о себе! Любовь! Любовь! Да разве есть лучше, выше той, которая связывает нас со святыми интересами нашего короля, представителя самого Бога на земле? Право, Жорж, если бы я вас не знала лучше, чем вы меня знаете, я бы усомнилась в вашем рассудке.
Виконт все еще стоял на коленях, удивленный, сконфуженный. Он любил Регину всеми силами души, и слова, сказанные им, были только выражением его сокровенных чувств. Как же могла она на них рассердиться, разве она не любила его настолько, чтобы пожертвовать ему всем? Она вернулась к нему и, положив ему руку на лоб, сказала:
– Между нами не должно быть недоразумений, Жорж. Какое-то мрачное сомнение закралось мне в душу. Неужели вы один из тех, кто подчиняет интересы неба земным страстям? Какое вам дело до короля, осмелились вы сказать, и это вы сказали мне! Разве вы не знаете, что с тех пор, как я стала сознавать себя, у меня нет другой мысли, другой цели, как поднять эти пригнутые, но не сломанные лилии? Уверяю вас, Жорж, что я люблю вас всей душой, но если бы завтра для того, чтобы разверзнуть врата Парижа перед моим королем, пришлось убить меня и вас, я бы не задумалась. Нет, нет, вы меня плохо знаете. Нет того интереса, той привязанности, которые могли бы пересилить эту преданность. Разве я не пожертвовала уже ради нее моими симпатиями, самыми дорогими, самыми глубокими, до такой степени, что, не будь я убеждена в правоте моего дела, я с ужасом назвала бы себя неблагодарной.
Жорж глядел на нее с беспокойством. Никогда еще он не видел ее в таком страстном исступлении. О чем упоминала она? Он даже боялся ее спросить.
Она отошла от него бледная и, облокотясь на ониксовый пьедестал, точно глядела на какое-то мучительное воспоминание из прошлого, которое стояло перед ее внутренними очами.
Она была бледна той бледностью монахини, которая служит доказательством безжалостного отречения.
– Что с вами, Регина? Что значат ваши слова? Прошу вас, успокойтесь. Неужели я, не желая того, пробудил в вас какие-нибудь ужасные воспоминания?
– Да, ужасные, совершенно верно. Но именно в этих воспоминаниях я ищу себе сил.
– Что же это за воспоминания? Неужели же за одно неосторожное слово, сказанное мной необдуманно, вы лишите меня вашего доверия?
– Конечно нет, друг мой, – заметила она печально. – И моя откровенность будет лучшим тому доказательством. Та, которая будет со временем носить ваше имя, не должна иметь от вас тайн. Но вместе с тем признание, которое я вам сделаю, убедит вас, что в настоящее время в моем сердце нет места для двух чувств. Я отдалась вся, отдалась всецело, и только повинуясь тому, что я называю моей миссией, я могу снова стать сама собой.
Жорж склонил голову, он не чувствовал в себе такого безграничного бескорыстия.
– Говорите, – проговорил он. – Считайте меня за брата.
Она поблагодарила его взглядом.
– Так слушайте же, – начала она.
Голос ее принял резкий, металлический оттенок.
– Я не одна носила имя Саллестен, которое для меня не только гордость, но и поучение… еще одна женщина носила его. Эта женщина – моя сестра…
– У вас была сестра? Я никогда не слышал об этом.
– Она умерла, и имя ее никогда не произносилось. Она была десятью годами старше меня. Она выучила меня первым играм, когда я была еще ребенком, первым молитвам.
– Как вы ее, должно быть, любили?
– Да, я ее любила, – проговорила Регина взволнованным голосом. – В настоящее время я бы не должна была о ней даже помнить, я говорю о ней даже с дрожью.
– И вы говорите, что она воспитывала вас, что она вас любила?
– Мне было шестнадцать лет, – продолжала Регина, – отец наш прогнал из дома человека, который просил руки его старшей дочери.
– Вероятно, он был разночинец.
– Нет, дворянин, с именем; но этот человек, последователь Лафайета и Мирабо, был революционером. Сестра моя любила его и бежала с ним. Мой отец проклял их обоих.
– Как этого господина звали?
– Не все ли равно как? Ему имя – стыд и позор, на челе его была печать крови… крови вот этой жертвы…
И дрожащей рукой она указала на бюст Людовика XVI.
– Однажды, – продолжала она с устремленными глазами, точно под гипнозом своих воспоминаний, – это было в 1800 году. В Босаже было последнее восстание, наши крестьяне, разъяренные, бросились на замок, в котором жил этот человек и та, которая променяла наше прекрасное имя на такое постыдное. Он защищался… Замок был взят, разрушен, сожжен… Его жена, думая спастись бегством с ребенком на руках, была найдена через два дня мертвой в овраге.
– А ребенок?
– Исчез… вероятно, тоже был убит.
Она остановилась на минуту, точно желая хорошенько взвесить то, что она собиралась сказать.
– Жорж, взгляните мне прямо в глаза. Эта женщина была
