Микаэла разглядывала гостиную, полированную мебель, вазы оранжерейных цветов, роскошные портьеры, диваны, обитые веселым ситцем.
Она выглянула в окно, за которым простиралось сверкающее озеро, парк с огромными старыми деревьями и вдали зеленый лес, темный и таинственный на фоне ясного неба.
Роберт наблюдал за ней. Видимо, она внимает то, что он сказал — здесь теперь ее родной дом. Роберт был уверен: она осознает весь смысл этих слов.
— Спасибо, шоп рёге, — тихо промолвила она.
Он снова глубоко вздохнул. Итак, задуманное претворяется в жизнь.
— Мне надо пойти посмотреть, как горничная распаковывает вещи, — сказала через некоторое время Микаэла. — Я накупила красивых платьев на деньги, что ты мне прислал. Конечно, у меня с собой не все. Багаж отправлен морем, но кое-какой гардероб я привезла, надеюсь, тебе понравится.
— Я дам бал в твою честь, — объявил Роберт. — И нам следует о многом подумать.
— Здесь вокруг приятные люди? — спросила Микаэла. — Ты с ними знаком?
— В том-то и беда, черт возьми. Я ни с кем не знаком, никого пока не знаю. Я так долго жил вдали от Англии, забыл, какие они тут чопорные. Местное дворянство! Наверно, нужны годы, чтобы они приняли в свой круг того, кто появился среди них недавно.
Он сказал это шутливо, но в голосе звучало раздражение, которое не укрылось от Микаэлы.
— В таком случае, — проговорила она, вопросительно подняв брови, — разумно пригласить для меня компаньонку, как, по-твоему? И она представит меня здешнему обществу? Может быть, кого-то из местных дам?
Роберт засмеялся:
— Компаньонку? Я об этом не задумывался, посейчас…
Он смотрел на дочь, о чем-то размышляя.
— Кого бы? Кого?.. В общем, предоставь это мне… Есть у меня одна превосходная мысль…
— Пока что, я вижу, все твои мысли превосходны, — заметила Микаэла.
Они смотрели друг на друга, отец и дочь, совершенно непохожие, однако связанные крепче, чем родственным чувством и взаимным интересом, — кровными узами.
— Мы бросим вызов всему свету, — проговорил вдруг Роберт.
— …Вдвоем, вместе! — поддержала Микаэла.
— Вместе! — откликнулся Роберт и, взяв ее под руку и ведя к двери, с гордостью сказал: — Я хочу, чтобы ты осмотрела дом. И познакомлю тебя с Зелли. Самобытная личность! Как и ты, из солнечной страны.
— По-моему, я ее видела, когда приехала, — сказала Микаэла. — Она мне очень обрадовалась. И понравилась.
Как Роберт и предполагал, Зелли поджидала их в холле. В трепетном волнении она поднялась с ними по лестнице, возглавляя шествие.
— Зелли — моя домоправительница, — пояснил Роберт.
Они вышли вслед за провожатой на широкую лестничную площадку к приоткрытой двери. Зелли широко ее распахнула.
— Это настоящая королевская спальня! — воскликнула она.
Микаэла вошла. Комната была высокая и просторная. Огромная кровать под голубовато-зеленым балдахином. Мебель серебристого оттенка, резные дельфины и русалки поддерживали столешницы из светло-розового мрамора. Высокие окна, в простенках зеркала в серебряных рамах, повсюду играли блики, словно в пронизанной солнцем воде.
Впечатление было поразительное, и Роберт, глядя на радостное лицо Микаэлы, чувствовал, что не зря вложил в дом столько души, ну и, конечно, денег.
— Нравится? — спросил он.
Взгляд Микаэлы был выразительнее любых слов. Она повела рукой, указывая на роскошную обстановку, и спросила:
— Почему ты сделал для меня все это?
Наверно, хотел бросить здесь якорь, — сказал Роберт, а может быть, как и тебе, мне нужно родное гнездо…
— Да, я понимаю, — серьезно проговорила Микаэла.
Глава пятая
Первое детское воспоминание — молитва, долгая, нескончаемая, а он стоит, закрыв глаза, с ощущением мучительного голода, от которого сводит пустой желудок.
Пахнет овсяной кашей, аппетитно тянет жареным беконом, но молитве нет конца! Долгожданное «аминь» — а ему все не разрешают сесть за стол. Он ждет, глядя жадными глазами на заветную дверь в кухню.
— Покажи руки, Роберт. Уши плохо вымыты! Иди умойся снова…
Как ясно помнится внутренний протест, сдерживаемые слезы, непрестанный сосущий голод… И вечные запреты…
— Нет, Роберт, в цирк нельзя!
— Нет, сегодня, Роберт, ты останешься дома!
— Нет, Роберт, ты еще не сделал арифметику!
— Нет! Нет! Нет!..
Он был словно узник в темнице, связанный этим словом по рукам и ногам. И, конечно, не умел даже самому себе выразить, как все в нем противится этой жестокости, какую беспомощность он испытывает.
Наказаниям не было конца — за то, что шумит, неаккуратен, неопрятен, за невежливость, когда у него и в мыслях не было грубить.
Смутно он сознавал — наказывают вовсе не за проступки, а за что-то иное, ему неведомое, загадочное, но неразрывно с ним связанное. Не зная толком, в чем причина его бед, он, однако, догадывался — тут замешан кто-то еще, какая-то «она», обсуждали «ее» шепотом, но все равно от этого становилось не по себе.
— «Она» написала снова… «Она» сказала… Он говорит, «она» уехала… «Она» захотела…
Ненависть к ней сквозила во всем — во взглядах, в поджатых губах, в обрывках злобных фраз, которые носились по мрачным, облезлым комнатам.
С ним часто говорили об отце. Иногда он даже получал открытки с видами больших и некрасивых городов. Открытки читали вслух, сухие, неласковые фразы, ничего ему не говорившие.
— Тебе открытка от папы, — весело сообщали ему, чересчур весело.
И каждая открытка считалась событием.
— Как это мило! Видишь, отец постоянно думает о тебе… Почему думает? Потому, что любит тебя, милый мальчик. Ты ведь знаешь, папа любит тебя., .
— Почему не приезжает повидаться со мной?
— Тебе столько раз уже объясняли! Твой папа за границей. Он много работает, зарабатывает деньги, чтобы оплачивать твои уроки, игрушки, книжки. Он непременно когда-нибудь вернется, и он все время думает о своем сыне. Ты счастливый мальчик, у тебя такой добрый отец… Тебе выпало большое счастье.
Почему счастливый? Он искал этим словам подтверждение, но не находил.
Шли годы, и он возненавидел дом, где жил, — серый каменный дом, запущенный, одичавший сад.
Он не любил школу. Мальчишки смеялись над ним, ведь ему запрещалось играть в веселые детские игры, вызывала насмешки и одежда, которую его заставляли носить, — совсем не такая, как у других детей.
Своих теток, двух чопорных старых дев, единственных родственниц, которых знал, он боялся и тихо ненавидел, — ведь они были виновницами всех его бед.
Подрастая, Роберт стал замечать, как их передергивает от злости от одного лишь его присутствия, и он постепенно уяснил себе, что и они вызывают у него почти ненависть.
