Читаем без скачивания Без парашюта - Дарья Агуреева

- Да.

- Кто? - я уже знала, что означает это восклицание. Но врать про Витьку я не могла. Он-то не виноват, а тут явно пахнет крупной разборкой.

- Меня изнасиловали, - не придумав ничего лучшего, я сказала правду. И вот здесь жизнь размазала меня по стенке. Такого удара я не ожидала. Мне просто-напросто не поверили! Еще бы! Я же ничего не сказала! Я вела себя абсолютно нормально! Но назвать отца я не могла, даже если бы хотела - я его просто не знала. Так я и ответила после долгого допроса с пристрастием. Что тут было! Никогда я еще не слышала о себе столько слов! Моя интеллигентная мама оказалась весьма сведущей в нецензурной лексике. И всегда-то я была порочна до мозга костей, подстилка, шлюха, сука дворовая... И я вообще перестала с ней разговаривать. Мне больше ни с кем не хотелось общаться. И только под сердцем тихо, ласково шелестел нежный голосок крепнущей души моего ребенка. Это было так удивительно, так потрясающе! Я судорожно соображала, как мне устроить свою жизнь теперь. Ведь надо как-то закончить школу, куда-то уехать, подальше от этих упреков и обвинений, где-то достать денег. По-новому я теперь смотрела на Витьку. Он ходил со мной по врачам, предупредительно приносил всякие кулинарные изыски, заботливо оберегал в общественном транспорте от напора толпы.

- Катя! Я люблю тебя и буду любить твоего ребенка! - в его словах мне слышалась такая искренность, такая нежность, что я не могла не принять его помощь, не могла не впустить его в свою новую жизнь.

И мы уже вместе, два безмозглых идиота, выбирали имя для моего сына! Я была уверена, что дам жизнь мальчику и обязательно назову его Миша. Нет, я еще не знала Коляковцева! Я просто представляла себе своего карапуза, кареглазого, кудрявого, как Гриша, и понимала, что его могут звать только Миша и никак иначе. Гриша терпеливо выслушивал мои бредни, ласково гладил по голове, целовал мне руки и молчал... Но я не хотела видеть правду в его глазах... Я боролась до конца. Как тигрица, я защищала жизнь своего сына, пока врачи не сказали мне, что здоровым он не родится. Я принимала слишком сильные антибиотики против обнаруженной половой инфекции. Ведь никто и не предполагал, что я вздумаю рожать! Надо было предупреждать, тогда бы мне их не выписывали. И я решилась. Родиться убогим или не родиться вообще? Я не Бог, но я убила того, кто зависел от меня, кто не мог без меня жить. Убила того, ради кого действительно свернула бы горы и была бы счастлива. С тех пор я боялась заснуть. Мне снился маленький мальчик, выброшенный в урну, заплеванный окурками. Я боялась проснуться в крови... Черт возьми! Да вы знаете, что такое аборт?! Сначала они прокалывают оболочку, в которой плавает беззащитный плод, а потом щипцами разрывают невинное тельце на куски, выдирают его из тела матери! И я позволила сотворить такое с собственным ребенком! Нет ничего страшнее, чем убийство своего сына. Мои руки в крови младенца, и никогда мне не замолить это грех. Ведь я даже не знаю, может ли его не родившаяся душа, не окрещенная в церкви попасть в рай, могу ли я молиться за упокой моего Мишеньки!

Я вернулась домой. Я вернулась в прежнюю жизнь, но я почти перестала разговаривать. Тогда, на лестнице, меня как будто заморозили, и теперь я оттаивала, согретая теплой кровью своего сына. Чем меньше я говорила, тем больше я писала. Писала ему, моему самому-самому, не смея молить о прощении...

Ты не родишься, не умрешь, Ты улетаешь в никуда...

В пустыне скорби ты мираж, На небе смерти ты звезда...

Проходило время. Боль не утихала, но я жила, чтобы молить Бога приютить невинную душу младенца. И чтобы он не отверг мою просьбу, я пыталась идти праведным путем. Нет, время не лечит. Это глупости. Одну боль может вытеснить лишь другая, более острая, а разве может быть что-нибудь страшнее, чем смерть ребенка?

Я ни с кем не говорила, не делилась. Это касалось лишь Мишеньки, Христа и меня. Проходили дни, недели, месяцы...год. Никто не вспоминал о моем преступлении, никто не попрекал меня, и снова все возвращалось на круги своя... Как вдруг Вика опять дала отпор моему брату. Она познакомилась с кем-то, и вот они уже искали себе квартиру. Гришка сломался. Он просто рассыпался. Видимо, их отношения зашли предельно далеко, и теперь он не понимал, не мог понять своим неопытным, полным романтики, сердцем, как можно все это перечеркнуть. Но долго мучиться ему не пришлось. Мои руки опять обагрила кровь.

Однажды совершенно невменяемый он попросил меня вытащить из маминого плаща ключи от его машины. Их уже неделю как конфисковали за пьяное безобразие.

- Катя! Я должен поехать к ней! Да пойми же ты! - не сводил он с меня горящих умоляющих глаз.

- А на метро нельзя что ли? - сопротивлялась я.

- Катенька! Ну куда я ее тогда дену?

- Она только на машинах разъезжает? - недоверчиво смотрела я не брата. -Ну, прости, прости меня. Господи! Да мне ли еще осуждать кого-то? Пусть делают, что хотят. Гришке уже девятнадцать, он сам знает, как быть. Я дала ключи... А утром нам сообщили, что BMW с номерными знаками "Е415ВМ" разбилось всмятку. Все, что осталось - дурацкая фотография: Я на фоне только что купленной Гришеньке машины.

Я потеряла сына. Я вручила брату ключи от смерти. И вот теперь я сидела перед Боренькой, который боялся сделать мне больно. Да мне просто нельзя уже было причинить боль! За три года у меня выработался стойкий иммунитет. Мне было все равно. С усмешкой вспоминаю я сейчас, как когда-то Витьке успешно удавалось шантажировать меня украденными стихами, посвященными сыну. Какой беспросветный кретинизм!

В тот день я уволилась с работы и уехала в Володарку. Мне вдруг показалось, что, если я перечту "Нетерпение сердца", если начну пить любимое пиво Бори и курить, как он, "Sovereign", я пойму, что происходит в моей жизни. Ведь не может же все это быть беспричинно, просто так?! Должно быть какое-то объяснение! Или жизнь бессмысленна? Так не может быть! Я обязательно все пойму! Вот-вот я ухвачусь за какую-то спасительную идею! Я не отрывалась от книги почти одиннадцать часов, лишь изредка залезая на старый заброшенный чердак или убегая в лес, чтобы там спрятаться от требовательных любящих взглядов бабушки, отдышаться, перекурить...

Вновь и вновь я перечитывала одни и те же строки, и если мысли еще больше запутывались, то сердце все острее чувствовало мучительную боль Боренькиного сердца. Это было так ужасно! Как так могло получится, что я стала источником его страданий? Неужели и я подобно героине этого романа, опутала Борю ненужной любовью? Навсегда в моем мозгу отпечатались эти страшные слова: " По своей молодости и неопытности я всегда полагал, что для сердца человеческого нет ничего мучительнее терзаний и жажды любви. Но с этого часа я начал понимать, что есть другая и, вероятно, более жестокая пытка: быть любимым против своей воли и не иметь возможности защититься от домогающейся тебя страсти. Видеть, как человек рядом с тобой сгорает в огне желания, и знать, что ты ничем не можешь ему помочь, что у тебя нет сил вырвать его из этого пламени. Тот, кто безнадежно любит, способен порой обуздать свою страсть, потому что он не только ее жертва, но и источник; если влюбленный не может совладать со свои чувством, он по крайней мере сознает, что страдает по собственной вине. Но нет спасения тому, кого любят без взаимности, ибо над чужой страстью ты уже не властен и, когда хотят тебя самого, твоя воля становится бессильной..." Как ему сейчас плохо! Это я во всем виновата! Я ненавидела себя за свою любовь. Ну ничего! Он скоро забудет меня. Нужно лишь что-то предпринять, чтобы он понял, что я не стою сожаления. Не обращая внимания на удивленные восклицания бабушки, ничего не видя перед собой, я, как полоумная, ринулась в Питер, еще толком не зная, что буду делать. Но все снова перевернулось с ног на голову.

Почему-то я вдруг оказалась на Невском. В глазах потемнело, я только теперь вспомнила, что, кажется, уже двое суток не ела. Поймав машину, я назвала адрес Коляковцева, он жил совсем рядом. Слава Богу, я его застала. Я буквально упала ему на руки, а когда очнулась, передо мной сидел Василий, Мишин друг, будущая гордость отечественной медицины.

- Сколько мне осталось? - неудачно пошутила я.

- Трудно сказать, Катя, - я с удивлением поняла, что он говорит серьезно. - Может, час, может, год. Может, десять лет...

- А в чем собственно дело? - недоумевала я -С диагнозом торопиться не будем, - ушел от ответа Вася. - Никакого курева, кофеина, стрессов... Что вообще случилось? У тебя совершенно безумный вид! Извини, я так испугался... Вот, порылся у тебя в сумке и кое-что там обнаружил, - Василий показал мне мою тетрадь. Я уже начала писать свой рассказ. Только так мне удавалось хоть ненадолго вернуть прошлое, еще раз оказаться рядом с Боренькой. Я писала и боялась даже подумать о том, что произойдет, когда писать будет уже не о чем. Мне больше некуда будет сбежать от себя?

- И что же? - я внимательно следила за Васей.