Читаем без скачивания Теплые острова в холодном море - Алексей Варламов

"Печак - это мыс, а в его честь назвали корабль. И капитан совсем не злой. Я его знаю".

"Мы вовсе ни на каком не на Печаке, - возразил мальчик и поглядел на Сережу и сестру снисходительно. - Печак - на юге, а мы на севере".

"На юге - Толстик", - произнесла девочка неуверенно.

"Толстик! Ха-ха-ха!" - Сережа даже засмеялся от удовольствия.

"Нет, Печак!"

"Не спорь со мной, я старше".

"Воображала!"

"Это ты воображала! Подумаешь, он живет в Ленинграде. Да Архангельск в сто раз лучше".

"И вы тоже спорите", - сказал Сережа с укоризной.

"Олени! - воскликнула девочка и подпрыгнула. - Смотрите, настоящие олени!"

"Где?"

Олени шли вдоль морского берега, поднимая головы с ветвистыми рогами и чутко прислушиваясь; брат с сестрой, забыв о ссоре, побежали навстречу, и Сережа бросился вслед за ними, но вдруг ему захотелось в туалет по-маленькому.

"Я сейча-ас! Подожди-ите меня!" - крикнул он и проснулся.

Некоторое время мальчик лежал неподвижно и не мог взять в толк, что случилось, куда пропали ребята, олени, море, Анзер и катер с паломниками и почему он лежит поперек спального мешка, упираясь ногами папе в живот, а потом, дрожа от нетерпения, выскользнул из теплого спальника, откинул полог, босиком выскочил на улицу и вспугнул темного зверька, рывшегося у котелков и грязных тарелок в остатках вчерашней еды.

Зверек помчался через лес, солнечные лучи взметнулись над землей, и на кустах и на траве, на палатке, полиэтиленовой пленке, лавочке и повсюду заблестела роса. Ночной костер еще не успел прогореть и дымился, низкое и близкое солнце подсвечивало утренний лес, отбрасывая бесконечно длинные тени, свет брызгался, смеялся, как живой, и Сереже захотелось поскорее вернуться к ребятам и пойти с ними дальше в поход, пока они не ушли. Он отодвинул обратно к краю чуть было распрямившегося родителя, с головой забрался в спальный мешок, свернулся калачиком и зажмурился, но сон не возвращался. Кто-то вспугнул сновидение так же, как Сережа вспугнул черного зверька, и мальчику стало грустно оттого, что все кончилось.

- Вернитесь, ребята, вернитесь, - шептал Сережа, но в палатке становилось все светлее, солнце еще выше поднялось над водой, перед глазами мелькали и вспыхивали полосы света, качались над тентом листья и снова шелестели словно капли дождя, и как-то странно было на душе, непонятно, хорошо или нет.

Он балансировал в зыбком полузабытьи, меж сном и явью, слышал, как встали папа и крестный и за палаткой раздался негромкий стук топора и приглушенный разговор, как разливают по кружкам чай и укладывают походный рюкзачок, но не мог разлепить веки, и, когда в десятом часу мальчика стали будить и звать поскорее завтракать, Сережа заупрямился, не захотел вылезать из палатки, по-младенчески хныкал и куксился.

Как ни стыдили его двое мужчин, как ни уговаривали, что сегодня не надо будет так много шагать, но зато они возьмут лодку и будут плыть по озерам и удить рыбу и увидят самую главную достопримечательность острова, без которой поездка на архипелаг теряет смысл, как ни грозился папа отправить сына немедленно домой и больше никуда и никогда с собой не брать, упрямый ребенок идти на Секирную гору не соглашался. И крестному стало жалко его.

- Не в последний раз приехали. Еще сходит, - изрек Поддубный великодушно и остался с мальчиком в лагере, а Макаров пошел один налегке открывать острова по разбитой дороге навстречу вчерашним следам.

Они скоро потеряли друг друга из виду, но если бы кто-нибудь глядел на них с высоты, то увидел бы, как расходятся по разным дорогам и удаляются друг от друга одинокий путник и мужчина с ребенком. Солнце светило ярко, некоторое время мальчик и крестный собирали бруснику, сочившуюся по обрывам над берегами, а потом в защищенной от ветра бухте Поддубный полез в море. Он нырял и думал, какое странное выдалось лето, если в конце августа можно ходить раздетым по берегу, купаться, ощущать на губах вкус соленой воды и плавать с открытыми глазами среди медуз, однако отплывать от берега далеко побоялся.

Теплый залив оказался невероятно обманчивым - то, что представлялось взгляду сверху мелководьем, оборачивалось глубиной, которая странно затягивала тело.

Сережа сидел на берегу и ни о чем не просил, ночной сон выветрился из его памяти, но ему было отчего-то грустно, и он смотрел на крестного так жалобно, что сердце взрослого человека не выдержало.

- Ладно, Серега, полезай. Но если заболеешь или проговоришься куме, на глаза мне не попадайся.

- Ага! - отозвался мальчик, не веря своему счастью, и стал раскидывать по берегу одежду.

Поддубный хотел было заставить его аккуратно все сложить, но потом вспомнил неряху Макарова и махнул рукой: эту породу не могла переделать даже его аккуратная и хлопотливая кума.

Худенький, с выпирающими лопатками отрок плескался в море, забегал в воду и быстро из нее выбегал, визжал, брызгался, от восторга у него горели глаза, дрожали от холода сизые губы, сбилась в сторону цепочка с серебряным крестиком, его покупал семь лет назад Илья, вспомнивший, как держал на руках орущего после купели пухлого, красного младенца. Глядя на мальчика теперь, разомлевший человек умиротворенно и счастливо размышлял, как славно, что первой соленой водой оказалась для крестника не черноморская, а беломорская водица и он с самых ранних лет знает, что такое палатка, костер, тайга и массу других вещей, о которых выросший без отца Илья узнал слишком поздно и, может быть, поэтому так и не наигрался к середине жизни этими играми и не вырвался из их плена.

А еще хорошо, что у него есть не только родные отец с матерью, но и крестные, что он ходит в храм, молится, причащается, верит в своего Ангела-хранителя, не знает никаких сомнений, ему читают не про пионеров-героев, а про Сергия Радонежского, и то, к чему сам Илья шел с невероятным трудом, а кум Павел, похоже, не добрался, затерявшись на полпути в дебрях суемудрия и многословия и хорошо хоть ребенку не морочит голову, дается мальчику естественно и легко, словно дыхание, проникает прямо в душу, и, Бог даст, Сережа вырастет куда более свободным и ему больше откроется, чем его потерянным, контуженным и отравленным пионерскими гимнами родителям.

Постепенно мысли Ильи переметнулись, заструились, растревожились, и Поддубный стал спрашивать себя, а хотел бы он, чтобы у него был сын, звал папой и он так же его повсюду за собой таскал в походы, все показывал и объяснял?

Наверное, да, подумал сидевший на берегу загорелый купальщик и засмеялся сам, удивившись нелепости своего предположения, - да, если б можно было как-нибудь родить без участия женщины и воспитывать сына самому. А делить жизнь с посторонним человеком, да к тому же женщиной, от нее зависеть, с нею считаться, скандалить - все это он уже в жизни прошел и понял, что подобное существование не для него. И значит, не- зачем о детях мечтать, довольно с него и того, что он крестный отец.

Преувеличенно строгим голосом лелька велел своему крестнику выйти из моря, растер его докрасна полотенцем, не слушая криков и приговаривая: "Терпи давай, терпи, мужик!" - и двое ушли в лес собирать грибы.

Они шли вдоль берега залива в противоположную от дороги сторону, перескакивали с камня на камень и вдруг наткнулись на странную пирамиду. Первым ее заметил Сережа. На большом плоском камне лежали один на другом несколько камней поменьше; это загадочное сооружение, должно быть хорошо видное с воды, служило кому-то опознавательным знаком. Но кому? Кто и зачем мог здесь останавливаться? Когда была воздвигнута эта пирамидка? И не сюда ли шла накануне в утреннем тумане таинственная лодка-мотодора?

Вокруг не было и намека на стоянку, но в глубь леса вела едва приметная тропинка. У мальчика перехватило дыхание от предчувствия чего-то необыкновенного, как если бы он наяву вдруг возвратился к своему сновидению. Они пошли по этой робкой тропке - грибы попадались нечасто, лес здесь был очень редким, хорошо просматривался - и через несколько сотен метров наткнулись на идеально круглое, как блюдечко, молодое лесное озерцо со светлой, прозрачной водой, точно капнула с неба и растеклась по земле большая капля. Вода в озере была спокойной и зовущей, и оба тотчас же пожалели о том, что не захватили удочек и не могут проверить, водится ли в этом таинственном водоеме рыба, хотя рыба, конечно, водилась, и наверняка особенно большая и непуганая - а иначе зачем было ставить на берегу залива знак?

Дядя Илья наклонился к озеру, встал на четвереньки и, как большое животное, стал шумно пить, и Сережа ему последовал. Вода оказалась вкусной, будто ее подсластили, не хотелось никуда с этого озера уходить, но крестный пообещал, что завтра они придут сюда с утра все вместе и, если погода будет хорошей, станут целый день рыбачить и купаться. Вдоль берега не вилась обычная тропа, но зато в изобилии росла сладкая и крупная черника, так что скоро у обоих оказались измазанными черным язык и губы. Теперь грибы стали попадаться чаще, они срезали острым перочинным ножом и клали в ведерко огромные, никогда прежде, на материке, не виданные опята, крепкие, быстро становившиеся на срезе фиолетовыми подосиновики, кляклые моховики и даже нашли в сосняке несколько маленьких белых, хотя засушливое лето было крайне неурожайным и везде на северной железной дороге говорили, что грибы сей год не уродились.