Внезапно и очень резко похолодало, Макаров пошел быстрее, и вдруг ему снова почудилось, что кто-то за ним бежит. Павел скинул капюшон, потому что тот мешал боковому зрению и слуху. Состояние его было близко к панике. Определенно за ним кто-то шел. И как только идущий останавливался, этот человек, уже дважды попадавшийся им по пути к Долгой губе, останавливался тоже, затихал и с ненавистью глядел в спину и озирающееся лицо преследуемого.
"Боже, Боже!" - взмолился несчастный путник. Он замер, чтобы пропустить преследователя, если, конечно, тот существовал наяву и не был обыкновенным поздним прохожим, никакого отношения к Макарову не имеющим. Но сзади было тихо. Никого не было в этот вечерний час на дороге. Все это был бред, отголосок ночных кошмаров, угрызений совести и одиночества, всего, что извлекали из его потревоженной, иссеченной души заброшенные северные острова-отоки.
Макаров заставил себя остановиться и выпить пива. Оно было теплым и противным, и после него сразу же захотелось курить. Павел принялся искать пачку - но сигарет нигде не было, и не сразу припомнилось, что он подарил их женщине с Секирной горы. В желудке заурчало от голода, он стал торопливо очищать окуньков и жевать невкусную, пересушенную и пересоленную, рыбу, но заглушить желание курить не могло ничто, и от- того состояние его сделалось еще более муторным. Чего бы не отдал он сейчас за обжигающий горло дым и мерцающую во тьме, успокаивающую сигарету, и как трудно было поверить, что всего несколько дней назад одна только мысль о табаке вызывала у него отвращение!
"Так когда же я был болен - тогда или сейчас? Отчего тебе покойно и хорошо здесь и почему мучаюсь я? Почему раздражает меня эта покойная красота и кажется неестественной и подлой?" - спрашивал у товарища идущий по дороге человек, озираясь по сторонам и уже желая, чтобы попался ему хоть кто-нибудь, у кого можно было бы разжиться табачком.
"Глупый ты, глупый, - отвечал Илья. - я же предупреждал: не попади в дурацкий круг", но, не слушая его, Павел думал: "Надо скорее отсюда уезжать, пока не случилось с нами чего-либо похуже, пока не накрыла настоящая беда" а отсутствовавший Поддубный больше ничего не говорил, будто знал неведомое Макарову и, поджидая у костра товарища, в сбивчивых и напыщенных рассуждениях его угадывал не только головное и книжное, идущее от ума, а не от сердца, но и подспудное желание снять с себя ответственность и переложить на чужие плечи, обвинив другого в том, что тот его сюда привез.
Все это понимал и Макаров и оттого таил в себе и не высказывал мысли вслух, однако успокоиться не мог, горячился, нервничал и спорил с самим собой, как если б ему опять исполнилось двадцать лет; он думал о сыне, который был так восторженно-счастлив на озерных и лесных островах, и детское упоение перевешивало все рассуждения и сомнения отца, вспоминал давешних деток, жалел, что увидел эту землю так поздно, не их доверчивыми и бесхитростными глазами, или хотя бы не побывал здесь с Поддубным во времена студенческой юности, - сам себя измучил и, вскоре оказавшись совсем рядом с поселком, свернул к ближайшему ночному магазину, где собралась очередь в несколько человек.
Среди покупавших водку болтливых людей ему стало чуть легче, и на миг мелькнула мысль никуда не ходить, а переночевать в гостинице, взять бутылку, закуску и посидеть одному со своими думками, Сережка уже наверняка спит, а Илья как-нибудь догадается, что товарищ его не рискнул идти ночным лесом.
Но он заставил себя отсечь эту мысль, спросил лишь пачку сигарет и, два часа спустя вернувшись в сплошной темноте в лагерь и уже ничего не боясь, коротко сказал обрадовавшемуся, облегченно вздохнувшему и одновременно с тем встревоженному его видом куму, что все ему необыкновенно понравилось, только он очень устал, соскучился по жене и хочет домой.
- Кум, мы так не договаривались, - начал было возражать Илья.
- Тогда мы уедем без тебя, - произнес Макаров твердо.
- На чем?
- Я узнавал, завтра в пять уходит "Алушта".
- Хорошо, поедем на "Алуште", - не стал спорить Илья и молча ушел в палатку, оставив Макарова одного возле затухающего ночного костра.
14
С утра погода испортилась, ветер пронизывал весь остров, раскачивал верхушки деревьев и гнал по небу сухие облака, по заливу гуляла рябая, пенистая волна, кричали на берегу и не шли в воду чайки, и на ветру и холоде они сворачивали палатку и упаковывали рюкзаки. Снова Поддубный был очень серьезен, придирчиво убирал лагерь, сжигал мусор и даже не стал обжигать консервные банки и закапывать в землю бутылки, а положил все в рюкзак.
Расстроился, обиделся и запротестовал против неожиданного решения взрослых только Сережа и стал проситься на вчерашнее лесное озерцо, но папа даже не захотел его слушать, а деликатный крестный пообещал, что они будут плыть на настоящем рейсовом морском пароходе, вместе с архангельской девочкой и питерским мальчиком и не несколько часов, а целые сутки, смотреть на закат солнца и восход луны, ночевать в каюте, делать остановки напротив больших поморских сел с красивыми названиями, любоваться старинными северными избами и деревянными храмами и ловить морскую рыбу, покуда судно стоит на рейде и ждет пассажиров, и ребенок успокоился.
Путники вышли из лагеря заранее, с тем чтобы еще заглянуть в музей, и шагали молча и неспешно, в одном месте сделали привал и перекусили, но, когда в час дня показался впереди поселок и они свернули налево, к причалу, почему-то называемому Тамариным, в шуме ветра внезапно послышалась музыка.
Она была довольно далеко, и, как в первую ночь в монастыре, нельзя было понять, на самом ли деле раздаются звуки "Прощания славянки" или просто носится с визгом над островом разгулявшийся ветер, пригибает траву и разгоняет мошку на неровном, сыром лугу. Макаров не обращал на его завывание внимания, а Илья вдруг побледнел, они ускорили шаг и, схватив Сережу за руки, почти бежали по дороге с большими, громыхающими рюкзаками, хотя бежать было уже совсем поздно.
Огромная морская "Алушта" уже покинула, на четыре часа раньше времени из-за шторма, остров и, переваливаясь на гребнях с боку на бок, выходила из бухты Благополучия, увозя на материк детей, отпускников, студентов, туристов, паломников и трудников. В самой бухте было спокойно, но дальше глаз замечал, как меняется цвет возмущенного моря и по нему ходят белоголовые соловцы. Подобно давшим название островам или, напротив, от них название получившим волнам, Макаров тоже пробовал было возмущаться, хотел куда-то бежать и едва ли не требовать, чтобы корабль вернули, но Илья отсоветовал: в поселке вряд ли кто-либо был введен в заблуждение преждевременным отплытием "Алушты", парохода ждали на берегу с раннего утра, и давно было получено штормовое предупреждение, а до двоих нарушивших правила нахождения на острове безвестных бродяг и мальчика никому дела не было.
В первый момент они не подумали о ребенке, но когда Павел перевел недовольный взгляд на сына и увидел его большие глаза, дрожащие губы и перекосившееся лицо, взрослому стало и трогательно, и жалко. Сережино несчастье было так велико, что не умещалось в маленьком существе, мальчик ничего не говорил, не плакал, не кричал, а замер и разом потерял ко всему интерес, как бывало с ним только в тех редких случаях, когда он болел с высокой температурой. Напрасно предлагали ему купить в поселковом магазине мороженое, зря обещал папа сводить в Москве на аттракционы и даже в кафе с американскими бутербродами, которые Павел так же презирал и ненавидел, как мальчик втайне обожал, - ничто не могло сравниться со счастьем плыть на этом огромном, сказочном, уменьшавшемся на глазах корабле.
Возвращавшаяся с причала пухленькая, краснощекая бабушка остановилась и покачала головой:
- Ох, мотает родимую как! Людей-то сколько забрала.
- Вот видишь, может быть, нас туда бы еще и не взяли, - сказал папа утешительно.
- Как не взяли б? - удивилась бабка. - У нас всех берут. У меня вот зять с сыном и племянницей уплыли.
- В Петербург? - нахально спросил Илья, зорко приглядываясь к старухе.
- А вы откуда знаете? - обрадовалась, но тотчас же спохватилась и насторожилась та, а у Сережи еще сильнее и обиженнее задрожала обветренная нижняя губа.
- Все равно бы нам каюты не досталось, Серенький, - досадуя на непонятливую старуху, упорствовал Павел. - А на палубе плыть - что за радость? Мы на самолете полетим, это в сто раз лучше.
- Ты знаешь, сколько стоит билет? - усмехнулся Поддубный, и красивые глаза его сузились. - Я себе этого позволить не могу. Не говоря уж о том, что у меня нет паспорта.
- Ой, милые, - запричитала бабка, - какой самолет! Это раньше, а теперь... Он и быват-то раз в неделю. По пятницам.
И, еще раз подозрительно посмотрев на беспаспортного Илью, покачивая головой и сокрушаясь об убегающей от шторма "Алуште" и своем беспутном зяте, который черт знает с кем водится и совсем не смотрит за детьми, пошла по дороге.
