– Да, с такими кралями на червонец не разгуляешься, – задумчиво согласился Максим и вспомнил свою Маринку и ее родителей, простых советских инженеров.
– Ну, так вот, – продолжил свой рассказ Алексей, – пришлось мне, значит, репу чесать на предмет добывания средств для безбедного моего существования. А в универе нашем студенты из-за бугра учились, много их было, те тоже в основном не из простых. Они в отдельной общаге жили, я туда в гости частенько наведывался. Прилично у них там было все: отдельные благоустроенные комнаты на двух человек, видаки в каждой комнате, центры музыкальные, шмотки какие хочешь, виски, джин, кока-кола…. В общем, все, что у нас в офигенном дефиците. Некоторые из них, кто победнее, фарцевали шмотками разными, но я с этим не связывался – мелочь. Были дела поинтересней.
– Вот это у тебя житуха была! – восхищенно причмокнул Максим. Он жил с мамой и сестренкой, отец его умер рано, а мама работала учительницей, поэтому рассказ Алексея о своей красивой доармейской жизни потрясал его мальчишеское воображение. Описываемые другом картинки он видел только в контрабандных, затертых до дыр иностранных журналах. – Слушай, и как же ты на них деньги зарабатывал?
– А вот сейчас я тебе и расскажу, – продолжал Алексей. – На втором курсе я познакомился с тремя студентами из Камеруна. Имена у них были интересные, на французский манер: Пьер, Жан и Поль, че-о-рные, как смоль. Я их за глаза головешками называл.
– Да ну! Неужели настоящие негритосы? – изумился Максим. – В жизни иностранцев не видал, тем более черных.
– Ну, не совсем негритосы, но черные. У нас в Минске их пруд пруди. Ну так вот, – Алексей повернулся на левый бок, подпер ладонью щеку и перешел к главному, – два раза в год мои «головешки» летали домой на каникулы. Возвращались они упакованными под завязку, причем не только шмотками и жвачками….
– А чем же еще? – Максима распирало любопытство.
– Если не будешь перебивать, то скоро узнаешь, – одернул его Алексей и перешел к кульминации своего рассказа: – Я тебе уже говорил, что «головешки» мои имели зажиточных предков. Вот Поль, например, был сыном камерунского министра чего-то там, – Алексей наморщил лоб, пытаясь вспомнить место работы черного папы, – ну, в общем, неважно. Остальные тоже не дети безработных негров, сам разумеешь.… Поэтому предки ихние под завязку снабжали деток своих «зеленью».
– Чем? – Максим изумленно вскинул брови, мысленно представив сенегальца, держащего в руках пучок петрушки.
– Ну, баксами, долларами американскими, – снисходительно растолковал Алексей, – не видал, что ли, ни разу?
– Да откуда! Ты с ума сошел, что ли! В Свердловске иностранцев отродясь не было, закрытый ведь город.… – И тут Максима, словно током, пронзила страшная догадка. Понизив голос до шепота, словно в этих Богом забытых местах их мог кто-нибудь услышать, он ошарашенно спросил: – Леха, неужели ты, – закончил он одними губами, – валютой промышлял?!
В ответ Гарбуль звонко расхохотался:
– Штирлиц был сегодня особенно догадлив!
Максим озадаченно присел на корточки рядом с лежащим на броне другом и, озираясь по сторонам, опять же шепотом произнес: – Так ведь за это же……
– Да, мой милый друг, за это можно было загреметь подальше, чем в Афганистан, – утвердительным и уже серьезным тоном закончил мысль сослуживца Алексей, – гораздо дальше и на более продолжительный срок. А куда мне было деваться? К тому времени я уже назанимал столько денег, сколько наш комбриг до пенсии не заработает, и оказался в полной…… – Алексей похлопал себя по самому метафоричному месту на теле человека. – И вот тут эти ребятки камерунские и предложили мне подзаработать.
– Ну, ты даешь! – пораженный рассказом, выдохнул Максим. – На полжизни мог в тюряге оказаться.…
– Ну, не надо сгущать тон, не забывай, кто мой папа. Да и мама не из последних.
Последнюю фразу Алексей произнес очень спокойным и уверенным голосом. Такого хладнокровного тембра Максим от друга не слышал ни разу. Так мог говорить только очень уверенный в себе человек, имеющий за своей спиной железобетонную, не пробиваемую никем и ничем стену. Впервые за все время совместной службы Максим почувствовал между ними классовое различие. Сведи их судьба на гражданке, еще неизвестно, стал бы Алексей его другом. Удивительная штука армия, подумалось ему в тот момент, всех стрижет под одну гребенку. И здесь, в горах, никто не сделает тебе скидку на твое непролетарское происхождение – ни свои, ни чужие….
– Ну, так вот, – продолжал тем временем свой рассказ Алексей, – отхлебнув из фляжки, – брал я у них баксы по трешке, а сдавал по пятерке местным барыгам. И жизнь у меня, надо сказать, наладилась.
С этими словами Гарбуль подложил руку под голову и мечтательно закатил глаза.
– Долги раздал за месяц, и пошло-поехало.… Новые шмотки, японские магнитофоны, девочки только самые-самые, валютные бары, рестораны.… Не поверишь, Макс, – Алексей повернулся к другу, глаза его горели, – выхожу после занятий, меня у входа такси караулит. Беру девчонок и качу в самый престижный на всю республику ресторан. Подъезжаю к кабаку, там меня уже швейцар в ливрее встречает и двери мне открывает. Здрасте, говорит, Алексей Васильевич, как поживаете? Это он мне, 18-летнему пацану, прикинь?! Ты вообще, что такое ресторан приличный, представляешь?
– Нет, не представляю, – простодушно признался Максим, почесав затылок, – я до армии только в кафе-мороженое с Маринкой ходил. Там швейцаров не было.
– Кафе-мороженое, – передразнил Макса Алексей. – Пломбир за двадцать четыре копейки и яблочный сок за десять?
– Ну, примерно так, – пожал плечами Максим, – иногда коктейль еще….
– А я этому швейцару задрипанному только за то, что он дверь передо мной открывал, червонец отваливал, – ухмыльнулся Алексей.
– Десять рублей? Швейцару?! – только и смог выдохнуть изумленный Максим.
– И таксисту полтинник за то, что он меня поджидал у входа, пока я нагуляюсь. …
Полтинник таксисту? Боже, такие большие деньги! Максим не мог прийти в себя от всего услышанного. В голове промелькнули купленные ему бабушкой на шестнадцатилетие кроссовки за двадцать два рубля. Тогда ему казалось, что это целое состояние.
– …За пачку фирменного «Мальборо» я платил официантам по пятерке, представляешь, Макс? За пачку сигарет – пять рублей! – Алексей сел и, достав из штанов помятую пачку «Донских», помахал ею в воздухе: – А теперь вот это дерьмо бесплатное курю и радуюсь. Тьфу!
Алексей в сердцах хотел было бросить сигареты на землю и даже было замахнулся, но, секунду подумав, положил их обратно в карман.
«И еще долго будешь курить», – неожиданно мелькнула в голове у Максима некрасивая злорадная мысль.
– Ну, дальше-то чего было?
– А дальше все рухнуло в один день как карточный домик. Взяли меня «обэхаэсники» с поличным при пересчете денег. Очередной барыга, который у меня баксы брал, оказался их стукачом. Сдал меня со всеми потрохами. Изъяли у меня полторы тысячи долларов, студенческий билет – и под белы рученьки в кутузку. Просидел я в одиночной камере всю ночь, чуть с ума не сошел от досады и позора. Такое пятно на всю семью.… Уж думал руки на себя наложить, да нечем было. Ремень и шнурки у меня забрали, а на большее ума не хватило.
– Неужели повесился бы? Ты че, Леха?! – округлил глаза Максим.
– Даже не задумался бы, если было бы на чем, – спокойно ответил тот. – Всю ночь меня дрожь била. Закрою глаза и представляю лицо своего отца, кристально честного офицера, деда, коммуниста с восемнадцатого года…… бр-р-р! – Алексея не на шутку передернуло. – До сих пор как вспомню, так вздрогну. Таких выродков, как я, моя семья еще не знала. – Гарбуль достал пачку «Донских» и, тщательно размяв сигарету, вновь закурил, делая глубокие неторопливые затяжки.
Максим видел, как изменился его друг, дойдя до кульминационной части своего рассказа. Лицо его стало напряженным и злым, а в глазах появилась терзающая душу обида, пронизывающая его воспоминаниями о потерянной сладкой жизни.…
– А наутро меня к следователю повели. Сидит такой плюгавенький за столом обшарпанным и ухмыляется: «Что же вы, мой дорогой Алексей Васильевич, Уголовный кодекс нарушаете в столь юном возрасте, – говорит он мне, а сам студенческий билет мой разглядывает. – Нехорошо, нехорошо. Полторы тысячи долларов – это лет десять тюрьмы, причем строгого режима. Вот так, вляпались вы, мой юный друг, по самое «не хочу». Тут у меня в глазах и потемнело. Чувствую, щас на пол со стула брякнусь, а он мне водички из графина налил и говорит: – «Ну что будем делать с тобой, юноша? Сам расскажешь, у кого валюту брал, или мы тебя попытаем немножко?»
– Неужели так и сказал: «попытаем»? – простодушно переспросил Максим, пораженный нарисованным милицейским портретом, который никак не вязался с безупречным образом любимого с детства легендарного капитана Жеглова.
