Читаем без скачивания mASIAfucker - Илья Стогов

Мы подъехали к рынку, вылезли из машины и долго шли между торговыми рядами. Продавцами были умирающие от голода узбекские мужчины и женщины. А перед ними лежали товары в ассортименте, способном вызвать инсульт даже у привычного к универсамам меня.

Валютный отдел располагался с изнаночной стороны рынка. Пустой двор. Кучи строительного мусора. Торчащие над низенькими зданиями минареты Биби-Ханум. Одинокая земляная печь тандур. Вокруг печи прямо на земле сидят узбекские деды в тюбетейках и линялых халатах.

Над тандуром висела вывеска «Ход-Док». Я даже не сразу понял, что имеется в виду.

Мы отыскали место в тени и закурили. Абдула-Умар смотрел на группку парней в противоположной стороне двора, а они смотрели на нас. Они видели, что я белый, и понимали, зачем я сунулся в эту дыру, но не спешили.

Потом к нам был прислан переговорщик. Пожав Абдуле-Умару руку и поболтав с ним по-узбекски, он спросил, сколько денег я хочу поменять. Голос у парня был такой, словно он перед публикой читает стихи из Корана. Кожа у него на лице лопалась от нестерпимого зноя.

Я сказал, что $20.

— Давай.

— Что — давай?

— Деньги давай.

Я отдал ему зеленую купюрку, парень сунул ее в карман и, не торопясь, ушел.

— Он не обманет?

— В смысле?

— Он не исчезнет с моими деньгами?

— Зачем?

Парень все не возвращался.

— Почему вообще такие сложности?

— Менять валюту — уголовное дело. Сразу тюрьма.

— Для русских тоже?

— Для русских особенно.

Оказаться в тюрьме по такой жаре не хотелось.

Минут через пятнадцать к нам подошел уже совсем другой парень. Он протянул мне пачку местных дензнаков. Я попробовал засунуть ее в карман. Ощущение было такое, будто я несу в кармане джинсов кирпич.

Над Самаркандом спускался вечер, и мы, наконец, шли в чайхану нормально поговорить.

Мы попетляли по улице, по которой в свое время пронеслись, взяв город штурмом, кентавры Чингисхана, поднялись на холм, где еще раньше стоял походный шатер Александра Македонца, он же Искандер Великий, и вышли к знаменитому во всех частях света мавзолею Шах-и-Зинда. О существовании мавзолея я три минуты назад узнал от прапорщика.

Это был самый конец города. Скала, к ней прилепился мавзолей с кирпичным куполом, вокруг — старинное кладбище, а сразу за ним — крутой обрыв: метров тридцать отвесной стены. Внизу виднелся утонувший в жидкой грязи арык.

Дальше начиналась пустыня и горела помойка. Дым полз по пологим холмам и ел глаза. Несмотря на благочестивое прошлое, соваться сюда не рисковали даже наглые узбекские жандармы.

На заборе перед входом в мавзолей было мутной краской написано: «Fanta. Vodka». Это была реклама заведения и вывеска одновременно. Абдула-Умар носом чуял запах алкоголя, норовил перейти с рыси на аллюр и по ходу объяснял, куда именно мы бежим:

— Это хорошее кафе. И недорогое. Прямо за мавзолеем.

— Если недорогое, то вряд ли хорошее.

— Там за кафе есть такой обрывчик. Оттуда сбрасывают вниз людей.

— Каких-то конкретных людей? Или всех подряд?

— Если серьезные парни решают обсудить серьезное дело, то договариваются встретиться в Шах-и-Зинде. А если дело не выгорает, то кого-нибудь сбрасывают с обрывчика вниз. Милиция никогда не возбуждает дело, потому что свидетели каждый раз говорят, что тот, кто упал, был пьяный и просто поскользнулся.

— Я что-то не уверен, что хочу идти в это кафе.

Перед входом стоял большой стенд для туристов. На нескольких языках он объяснял, где именно мы планировали перекусить и выпить водки. Больше всего в исторической справке мне понравился заключительный абзац, сообщающий, что человек, совершавший возле мавзолея намаз на протяжении сорока четырех понедельников подряд, может рассчитывать на исполнение любого желания.

Место, как я понял, действительно было… как сказать?., с атмосферой. Даже нищие здесь не просто клянчили денег, а попрошайничали «ради ста чудес Шах-и-Зинды».

Посреди чайханы стоял бетонный бассейн с тоненькой струйкой фонтана. В воде охлаждались бутылки с местным пивом. Азиаты не обращали на них внимания. Верные заветам своего земляка Омара Хайяма, они пили не холодное пиво, а теплую водку.

Ужинать следовало не сидя за столами, а откинувшись на громадных, как кусок пляжа, лежаках и утопая в куче подушек. Мы сняли обувь и легли. Официант принес осточертевший зеленый чай и черствые лепешки. На лежак перед нами поставили столик почти без ножек, а на столик поставили водку. Она воняла бензином.

На лежаках вокруг меня сидели и лежали молчаливые люди. Чуть в стороне, в огромном котле людям готовили жирную еду. Женщина в национальном костюме брызгала водой из ведра на пыльную дорожку.

Еще неподалеку несколько мужчин в странных одеждах сворачивали головы и рассматривали меня. Очень долго и пристально рассматривали.

Я спросил у Абдулы-Умара, почему они так на меня смотрят.

— Это джуги. Черные люди. К ним не ходи. Они даже своих грабят. На всех плохо смотрят.

Пиалы с теплой водкой мелькали в его ловких пальцах. А я пил минералку и нюхал дым горящей помойки. Плохо не пить в чужом городе. Алкоголь — очень выгодное вложение денег. Ты покупаешь кружку пива, а она гарантированно сжирает 1/72 часть твоих суток.

Если покупать в сутки семьдесят две кружки пива, то вся твоя жизнь будет без остатка занята важным и очень интересным занятием: перегонкой пивного солода на воду и крахмал.

Почти смертельно пьяный Абдула-Умар объяснял, что курить вредно:

— Вот — лошадь. Пусти ей струю в нос — упадет. Мы, когда пацанами были, лошади в ноздри струю дыма пускали: лошадь падала. Или поймаем змею, пасть ей разожмем и дуем туда. Она танцует, ей кайф, понимаешь? Больше не кусается…

Потом Абдула-Умар заснул прямо за столом. Я решил бросить его и пойти в гостиницу спать. Однако перед этим хотелось посетить туалет. Бармен сказал, что какой-то особой уборной у них нет и мужчины писают, просто подойдя поближе к обрыву.

Я сходил к обрыву, потом застегнул неудобные пуговицы на джинсах, обернулся и увидел, что окружен группой джугов.

Они были пьяные и действительно очень черные. Они внимательно меня рассматривали. Оторвавшись от стола, теперь они цыкали всеми возможными зубами.

Просто так взять и рубануть незнакомому человеку по голове… по себе знаю, насколько это нелегко. Я знал, что сначала они что-нибудь мне скажут. Один из джугов на очень плохом русском спросил, зачем я сюда приехал.

— Тебе действительно интересно это узнать?

— Моему дяде такие лысые, как ты, в Москве глаз выбили.

— Я искренне сочувствую твоему дяде.

— Они ударили, и глаз на землю упал… А ведь он пожилой человек.

— Тем сильнее я ему сочувствую…

Они еще поцыкали. Я видел, что сейчас… вот сейчас, кто-то первым выбросит кулак в мою сторону.

— Не надо было тебе сюда приезжать…

— Да?

— Мы сейчас убивать тебя будем.

— Стоит ли?

Фраза была неуместна, как я, со своей необрезанной крайней плотью, был бы неуместен в главной самаркандской мечети.

Драться с семерыми сразу было бесполезно. Я стоял на самом краю обрыва. То есть я бью в лицо первому из джугов, и это будет последнее, что я успею, прежде чем забрызгаю камни внизу.

Кроме того, мне не хотелось драться. Мне хотелось белого молока жизни, а вовсе не драться.

Нужно было выруливать, но как, я не знал.

Я обшаривал полустертые файлы памяти, но находил там только всякий мусор… ничего важного там не находил.

Странно… ведь было же во мне что-то ценное… то, что не позволяло за просто так сбрасывать меня на дно обрывов… но вспомнить, в чем оно состояло, я не мог.

Я мог бы сказать им… если честно, я не мог сказать джугам ничего.

Представьте, как бы глупо я выглядел, если бы вздумал рассказать этим черным людям про то, что всего полгода назад жадный, но модный глянцевый журнал «ОМ», с которого месяцами невозможно получить уже заработанный гонорар, назвал меня «лучшим писателем страны».

Там была моя фотография, а рядом — фотография ведущей ТВ-шоу «Квартирный вопрос». Девушку признали «Showgirl года» с формулировкой: «Что еще может интересовать современного человека, как не обустройство собственного жилища?»

Я считал себя довольно современным парнем. Однако я стоял на краю обрыва, зажатый между семерых центральноазиатских гангменов, и сознавал, что помимо обустройства квартиры меня занимает множество иных вопросов.

Готов ли я умереть прямо сегодня вечером? Готов ли я к тому, что последнее, что мелькнет перед моими собственными глазами, это арык, выше берегов набитый узбекским дерьмом, и спящий за столом прапорщик местных Вооруженных сил?

Милиционеры заберут мой труп и закопают его в местную почву. Прежде я представлял это событие немного иначе. Знаете, я действительно испугался, стоя там, на обрыве.