Он смолк, потом без видимой связи спросил: — А Рори был в вестибюле, когда ты уходила?
Она от удивления заморгала.
— Да. Был. Я его видела. Перед самым уходом.
— А он тебя?
— Занятный вопрос.
— Я вообще парень занятный. Это тебе на автодроме любой скажет. Так он мог видеть, как ты уходила?
— Ну, мог, наверное. А в чем дело, при чем тут Рори?
— Слишком молод он еще, чтобы в такое время шляться по улицам чужих городов, да и простуду можно подхватить. А то, не ровен час, еще и ограбят. — Харлоу смолк, задумавшись. — Всякое может случиться.
— Ой, перестань, Джонни! Перестань! Знаю, он тебя возненавидел, слова тебе не говорит, после того… после того…
— Как я тебя искалечил.
— Ой, господи! — Она искренне огорчилась. — Он мой брат, Джонни, но все-таки не я. Ну, хочешь, я с ним… ну, пусть себе злится, ты-то можешь не обращать на это внимания? Ты же самый добрый человек в мире, Джонни Харлоу…
— Доброта нынче не в цене, Мэри.
— А ты все равно добрый. Я знаю. Неужели ты не можешь простить его? С твоим-то великодушием? Ведь он еще совсем мальчишка. А ты — мужчина. Тебе ли его опасаться? Что он тебе может сделать?
— Видела бы ты, что устраивали во Вьетнаме девятилетние дети, когда в руках у них были винтовки.
Она отодвинулась вместе со стулом. В глазах стояли слезы, но по возможности ровным голосом она сказала:
— Прости, пожалуйста. Зря я тебя побеспокоила. До свидания, Джонни.
Он мягко накрыл ее кисть ладонью, она не стала отдергивать руку, просто сидела и ждала с немым отчаянием в глазах.
— Не уходи, — попросил он. — Я просто хотел кое в чем убедиться.
— Что?
— Самое смешное, что сейчас это уже не важно. Давай забудем о Рори. Поговорим о тебе. — Он подозвал официантку. — Повторите, пожалуйста.
Официантка выполнила заказ, и Мэри посмотрела на содержимое стакана.
— Что это? Джин? Водка?
— Тоник с водой.
— Ой, Джонни!
— Что ты все «Ой, Джонни» да «Ой, Джонни»! — Трудно было определить, раздражен он или просто притворяется. — Ну ладно. Ты говоришь, у тебя душа не на месте — хотя это и так ясно любому, мне тем более. Хочешь, назову причины твоего беспокойства? Их пять: Рори, ты сама, твой отец, мать и я. — Она хотела что-то сказать, но он жестом остановил ее. — Насчет Рори и его ненависти ко мне можешь забыть. Через месяц он будет вспоминать это как дурной сон. Теперь ты сама: тебя беспокоят наши, скажем так, взаимоотношения, не отрицай, что есть, то есть. Они наладятся, но на это нужно время. Остаются родители, ну, и твой покорный слуга. Я более или менее прав?
— Я уже и забыла, когда ты со мной вот так разговаривал.
— Значит, я более или менее прав?
Она молча кивнула.
— Твой отец. Да, вид у него сейчас не самый цветущий, он заметно похудел. Причина — он тоже беспокоится, о твоей маме и обо мне, именно в таком порядке.
— Моя мама, — прошептала она. — Откуда тебе о ней что-то известно? Про нее не знает никто, кроме папы и меня.
— Подозреваю, про нее знает и Алексис Даннет, ведь твой отец с ним сдружился, но утверждать не буду. А мне мистер Макалпин все рассказал сам, месяца два назад. Раньше он мне доверял, до того, как стал чураться.
— Ну зачем так, Джонни?
— Это уже лучше, чем «Ой, Джонни». Надеюсь, он доверяет мне и сейчас. Только не говори ему о том, что я тебе сейчас сказал, — я обещал держать это в тайне. Даешь слово?
— Даю.
— Последние два месяца твой отец был не очень общителен. Его можно понять. Я не считал себя вправе приставать к нему с расспросами. С тех пор как твоя мама выехала из вашей марсельской квартиры три месяца назад, от нее так ничего и нет — никаких сообщений, звонков, писем?
— Ничего, абсолютно ничего. — Будь она из тех, кто заламывает пальцы, сейчас для этого был бы самый подходящий момент. — Ведь раньше, если она не с нами, она звонила каждый день, минимум раз в неделю писала, а сейчас…
— Отец испробовал все средства?
— Ведь папа — миллионер. Неужели ты думаешь, что он не испробовал все?
— Да, конечно. Итак, у тебя душа не на месте. Чем я могу помочь?
Мэри легонько побарабанила пальцами по столу. Глаза наполнились слезами. Она сказала:
— Сделай так, чтобы вторая причина его беспокойства отпала сама собой.
— Ты имеешь в виду меня?
Мэри кивнула.
В эту самую минуту Макалпин проводил активное расследование, связанное с пятой причиной его беспокойства. Вместе с Даннетом он стоял перед гостиничной дверью и всовывал ключ в замочную скважину. Даннет, мучимый дурными предчувствиями, огляделся по сторонам и сказал:
— Боюсь, дежурная не поверила ни одному твоему слову.
— Какая разница? — Макалпин отомкнул замок. — Ведь ключ от номера Джонни у меня, так?
— А если бы его у тебя не было?
— Высадил бы эту дверь к чертовой матери. Слава богу, не впервой.
Они вошли в комнату, закрыли и заперли за собой дверь. Молча, методично они начали обыскивать номер Харлоу, заглядывая в самые невероятные места, — впрочем, в гостиничном номере не так уж много мест, где можно что-то спрятать, даже человеку с богатой фантазией. Поиски заняли три минуты и принесли довольно пугающий результат. Ошарашенные мужчины безмолвно взирали на трофеи, разложенные на кровати Харлоу, — четыре непочатые бутылки виски и одна наполовину опустошенная. Они переглянулись, и Даннет обобщил их чувства кратчайшей репликой:
— Вот это да!
Макалпин кивнул. У него словно язык отнялся, хотя такое случалось с ним очень редко. Но Даннет и без того прекрасно понял, какая неприятная дилемма стоит перед Макалпином, понял и сочувствовал ему. Ведь Макалпин уже решил, что предоставит Харлоу последний шанс, и вот перед ним лежали улики, вполне достаточные для того, чтобы немедленно отстранить Харлоу от выступлений и вывести из команды.
— Что будем делать? — спросил Даннет.
— Заберем это чертово зелье с собой, вот что. — Глаза Макалпина потускнели, низкий голос звучал с натужной хрипотцой.
— Так он же заметит. Причем сразу. Придет и первым делом потянется за ближайшей бутылкой, это ясно, как божий день.
— Пусть замечает, пусть тянется — кому какое дело? Что он будет делать дальше? Не кинется же к портье с воплями: «Я Джонни Харлоу, у меня из номера только что украли пять бутылок виски». Будет молчать, как миленький.
— Ну, будет. Но бутылки ведь исчезли. Что он об этом подумает?
— Пусть
