На вопрос, кто проверял, и что из того вышло, почтенная ората ответила гневным рыком. Однако желающие проверить все же нашлись.
Служанка, подавальщица из корчмы, была старой девой не по собственным убеждениям, а по печальному стечению обстоятельств, в число которых входили высокий рост, лошадиное лицо и резкий нрав. Поздней ночью она прокралась к двери постояльца, но увидела яркий свет из-под двери и забоялась. Потоптавшись под дверью с минуту, служанка дунула на пальцы, сложенные щепотью, набралась смелости и негромко стукнула в дверь, придумав повод: если гость откроет, но на 'деву' не позарится, то та сурово попеняет ему на трату свечей. Гость не открывал. Подавальщица собралась уже уходить, как вдруг, немало испугавшись, заметила рядом еще одну претендентку на золото и драгоценные камни - рябую прачку из банной, девицу лет тридцати. Та стояла босиком и вопросительно дергала подбородком. Одной рукой девица прижимала к груди поношенные туфли, а в другой у нее оказался запасной ключ от комнаты жреца, судя по всему, 'одолженный' в привратной. 'Девушки' переглянулись, и, рассудив, что вместе не так страшно, подавальщица взяла ключ.
Увиденное в комнате таинственного постояльца навсегда отвратило служанок от желания отдать девичество в обмен на эзотерические или материальные блага. Вся комната была освещена, свечи, утыканные где попало, трепетали и пускали по стенам кривые тени. Полуобнаженный постоялец лежал на смятых простынях, разбросав руки, в одной из которых подавальщица с ужасом разглядела короткий ажезский меч. Раздался стон. Жрец медленно сел в кровати, ссутулившись, не открывая глаз, сжимая меч, татуировки на лице светились кровавыми полосами. Сквозь стиснутые зубы он проскрежетал что-то на незнакомом языке. Распахнулось окно, и занавеси, чуть не коснувшись свечей, взвились почти до самого потолка. Охваченных ужасом девиц вынесло за дверь почти одновременно. Поднятый ими порыв сквозняка захлопнул ставни, и занавеси обвисли.
Тормант откинулся на подушку, снова что-то пробормотал на ээксидере - тени тревожили его, но усталость оказалась сильнее. Он стал погружаться в сон все глубже - меч скользнул на стоптанный ковер из ослабевшей руки. Жрец, наконец, заснул крепко и без сновидении.
На первом этаже постоялого двора служанки стояли внизу лестницы, напряженно глядя вверх. Было тихо, лишь всхлипывала босая прачка. Не говоря ни слова, девицы разошлись по комнатам. Подавальщица заснула, с облегчением слушая храп кухарки на соседней койке, а прачка (время от времени проверяя, не тошнит ли ее черными жабами), укрывшись с головой, долго шептала молитвы, обещаясь на рассвете сбегать в долину и пожертвовать Пятихрамью целые две серебрушки.
Утром в корчме один из купцов жаловался, что сосед его, столичный жрец из 'этих', всю ночь стонал за стеной и не давал ему спать. Слуги встрепенулись, но ората Долла, разрушив ею же самою навеянную накануне сладкую картину совращения невинных дев, веско промолвила:
― То загубленные им страдальцы по его душу приходили.
По сути, она была не так уж и неправа.
Глава 2. Глаза цвета моря
431 год от подписания Хартии. (сезон осени).
Тайила
Холодно. Тайила проснулась на рассвете. Комната выстудилась за ночь, холод забрался в постель снизу, через тонкий матрас. Тай попыталась долежать уютный сон, сохранив крохи тепла, но не выдержала, закуталась в одеяло, вскочила, и босиком пошлепала к печке ― ворошить угли и подбрасывать дрова. Не забыть выпросить у старшей помощницы теплую овечью шкуру - подложить под матрас. Четвертая четверть Дарителя - скоро зима. Шептунья не раз говорила ей, что комната велика и окнами выходит на море, что морские ветра хоть и мягче горных, но от них на стенах сыро, и тепло быстрее уходит. Но Тай любила свою комнату. С первого дня в замке она каждое утро распахивала ставни, вдыхала соленый воздух всей грудью и замирала в немом восторге перед бескрайностью и непостижимостью водной стихии. Здесь, в Тай-Бреле, море всегда было в движении: бурлило, бормотало, шипело, ворчало, билось о скалы окрест замка, не зная штиля, точно рачительный хозяин в вечном беспокойстве о своих владениях.
Печь нагревалась, на глиняных плитках, темных после сырой ночи, сохли и, словно по волшебству, проступали выпуклые узоры: птицы, листья, лесное зверье, рыбы и морские волны с острыми гребешками. Тай протянула босые ноги к разгорающемуся огню. Ступни у нее были узкие, бледные, с веточками голубоватых вен, они никогда не согревались - холодная кровь, как любила говаривать старшая служанка Ализа.
Сегодня снова ехать на восточный склон, помогать старому слуге Мафу таскать и укладывать в телегу остатки льда из ледника, чтобы с наступлением зимы наполнить его свеженарубленными глыбами. Опять холод, окоченевшие пальцы, потрескавшиеся на ветру губы. Сама напросилась.
Тай не хотелось шевелиться. Она разомлела в тепле, еe потянуло прилечь на мягкую шкуру у печи, укрыться и, как в детстве, мечтать, глядя на огонь. За эти три года, начиная со следующего дня после смерти королевы, когда замок наводнила скорбящая знать, кликуны, советники и табеллионы, и прислуги не хватало даже вместе с нанятыми в Кружевах крестьянами, она ни разу вот так не бездельничала утром, а большей частью вскакивала, приводила себя в порядок и бежала на кухню за поручениями. А вечером добредала до узкой кровати, едва находя сходить в банную. Ей всегда казалось, что она делает слишком мало, ничего не умеет и ни на что не годна. Над ней тайком надсмехалась прислуга, во главе со старшей служанкой Ализой - девки надменные, ворчливые, но при этом умелые и расторопные, считавшие, что 'госпожа приживалка' выслуживается перед владетелями.
Тайила слуг не осуждала. Она и впрямь госпожа с выдуманным родовым именем, над которым только куры не смеются, и наследством, заверенным ничтожным клочком бумаги (пусть и с королевской подписью), из милости оставленная в замке его хозяином. Каждый раз, когда Тай выходила из кухни, в спину ей неслись сдавленные смешки и шепотки. Травлей руководила Ализа, она единственная в открытую выступала против 'приживалки'. Тайила не понимала, чем заслужила такую нелюбовь, чем больше она старалась стать полезной, тем хуже становились ее отношения с прислугой. Без поддержки Шептуньи ей пришлось бы совсем худо.
Шептунья была истинной южанкой, крепкой и горбоносой. Некогда с мужем, торговцем кирпичом, на телеге, запряженной волами, она изъездила вдоль и поперек все южные земли до Каменных мостов, перебиралась через Залив, но о путешествиях говорила неохотно и редко. Никто не знал, как она попала так далеко на север, одна, без мужа и детей. Она носила брачную серьгу в левом ухе, но вдовой себя не называла. Поговаривали что-то о погибшей ее дочери, но это были только слухи - на все вопросы Шептунья отвечала таким свирепым взглядом, что у любопытствующих пропадала охота расспрашивать дальше. Лишь с Тайилой старшая помощница была чуть пооткровеннее.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
