– Личные трагедии и драмы – не повод рушить всю свою жизнь.
– А что – повод? – интересовалась я.
– А ничего! – надувалась мама. – Есть же такой термин – срок траура. Даже над покойником не плачут вечно, а ты, прости Господи, над какими-то тройками убиваешься.
– А почему ты не ругаешься? – удивлялась я, потому что моя мама атипично спокойно переживала мои учебные неудачи в школе.
– Я хочу, чтобы ты улыбалась и шла дальше, – говорила она. Вот и теперь я вполне была готова идти дальше, только было непонятно, куда идти. Если ты несколько лет жил одной жизнью, то сложно сразу же все перечеркнуть. Я любила Андрея пять лет, он в одном флаконе был и моей первой большой любовью и первым мужчиной. Что, кстати, было единственным случаем в известной мне институтской практики. Все мои сокурсницы к моменту первой большой любви уже имели солидный сексуальный опыт. Иногда даже чересчур. Правда, мне ведь мое пуританское мечтательное отношение к жизни ничем не помогло. Сижу и пытаюсь найти способ не устраиваться на работу. Потому что впереди лето, солнце, море. Я вполне готова совершить неожиданные прорывы в карьере, но почему же я должна именно к лету начинать трудовую карьеру? Мне стало так обидно, что я вырвала из розетки телевизионный шнур. Сколько можно смотреть всякую муть, спародированную с Америки.
– Вот молодец! – порадовалась за меня мама. – Но в другой раз нажимай кнопку.
– Пойду-ка я погуляю, – сообщила ей я и натянула первые попавшиеся штаны. Прогулка мне всегда помогала собраться с силами и решить, что делать дальше. А ведь это самое сложное, придумать, куда дальше плыть. Лично я готова годами помогать маме мыть посуду и быть хорошей девочкой, лишь бы не принимать глобальные ответственные решения.
На улице было тепло, грязно и мокро. Светило солнышко. Московская природа – это удовольствие для искушенных, потому что коктейль из пыли, смога и квадратных домов не сможет доставить удовольствия кому-то с банальными представлениями о красоте. Это примерно как водка. Вы пробовали водку в детстве? И вообще, как быстро вам удалось полюбить сей напиток? Лично мне огненная вода не понравилась сразу. Я и до сих пор с опаской отношусь к вертолетам, которые у меня начинаются после третьей рюмки. А она, как известно, случается довольно быстро, потому что между первой и второй перерывчик небольшой, а после третьей не закусывают. Так что примерно через час после начала вечеринки я начинаю выделывать кренделя и задавать окружающим вопросы «как пройти в библиотеку». Это если я пью водку. Поэтому я стараюсь ограничиваться вином, от которого может стать очень плохо наутро, но в процессе будет хорошо, очень хорошо, либо ослепительно. Но ведь, сколько есть на свете любителей именно водки. Они ее выбирают за простоту, незатейливость и эффект. Одна стопка водки по силе воздействия равняется трем бокалам вина. А если прикинуть КПД с учетом финансовых затрат, то переплюнуть водку не сможет никто. Вот так и Москва, крепкая и горькая, любима многими. Теми, кому уже мало терпкости парижского вина, сладости испанского компота «Сангрия» и замысловатости всяких там текил.
– Дешево и сердито! – говорят про водку, даже про самую хорошую. И Москва такая же. Дешева и сердита. Парк, в котором я бродила, предаваясь раздумьям о родных чумазых пенатах, сиял уже зазеленевшими салатовым цветом листьями на веточках деревьев и желто-коричневыми кучками, оставленными на память друзьями нашими меньшими на влажном асфальте.
– И почему только у нас не заставляют убирать за собаками? Как в Европе. Было бы здорово, – высказалась я, еле успев обойти справа по флангу очередную кучу. Кажется, я даже прибавила к высказыванию что-то такое матерное. Для убедительности.
– Действительно. Я так и вижу, как дорогие россияне с пакетиками бегают по дворам. Прямо после того как похмелились. И для пущей строгости моют тротуары шампунем, – раздался чей-то голос сбоку, прямо из веселых молоденьких кустов. Вот те на, а я-то думала, что я одна.
– По всему периметру одной шестой части суши! – докончила мысль я, улыбнувшись.
– Точно, – согласился голос из кустов. И замолчал. Я принялась стесняться, потому что разговаривать вслух с самой собой было не очень нормально. На мой взгляд. Я решила пояснить.
– Вообще-то я не разговариваю сама с собой (Вру!). Это со мной только сегодня (Вру!), – виновато залепетала я, вглядываясь в гущи кустарника. Сквозь них смутно просвечивал чей-то силуэт, судя по голосу, мужской.
– Понятно, – усмехнулся голос. – А что, есть повод?
– Да нет, просто в такой день приятно поговорить с интересным человеком, – довольная, что нужный анекдот столь вовремя всплыл в моей памяти, отшутилась я. Голос причмокнул и выбрался из кустов.
– Это правильно. Значит, вы ратуете за чистоту улиц? А в детстве приходилось вам участвовать в мероприятиях общественного идиотизма под названием «субботник»? – спросил его обладатель, который оказался лет тридцати пяти молодым человеком с псиной неопределенной породы. Что-то типа шарпея, только худее в морде и пушистее в остальных частях. Впрочем, если честно, совершенно ничего общего с шарпеем. Я подумала, что надо посмотреть в Интернете, что это за порода. Для общего образования.
– А что, вы бы сами собирали … это все за собачкой? – ехидно поинтересовалась я. Собачка посмотрела на меня без одобрения и тявкнула.
– Я – нет, – с деланной серьезностью рассудил молодой человек. – Но я – вне списка.
– Это еще почему? – спросила я.
– Потому что я – законченный эгоист и проходимец, – ответил он и засмеялся. Я засмеялась тоже, хотя после Андрея мне пристало бросаться врукопашную на всех проходимцев и эгоистов. Но незнакомец так заразительно улыбался, что хотелось немедленно и самой заделаться такой же проходимкой.
– Так что? Пусть убирают другие? – строго спросила я. Даже брови сдвинула.
– Именно! – кивнул он. – Правда, так удобнее? Но, в крайнем случае, я заплачу какому-нибудь уборщику за собаками. Я всегда предпочитаю заплатить.
– О, да у вас барские замашки! – попыталась поддеть его я, но он, кажется, пропустил мой укол мимо ушей. Я подумала, что такого товарища, наверное, вообще сложно вывести из себя. Мы шли рядом по дорожке и молчали.
– Что? Вы что-то сказали? – посмотрел на меня он. Я, конечно, по-прежнему презирала весь род мужской, но поскольку он был единственным доступным живым человеком, а я с ними уж довольно давно не разговаривала, то я была не против поболтать. Просто поболтать. И потом, я так долго молила Господа Бога о знаке, о помощи в выборе пути, что вдруг небо именно с помощью этого пижона наведет меня на мысль, что делать дальше.
