Читаем без скачивания Избранное. Том 1. Повести. Рассказы - Ион Друцэ

— Что же мне теперь делать?

— Ступай домой, лечи свою ногу.

— Так… ногу… Но ведь огород у меня отобрали, как же я могу вылечить ногу!

Шофер пристально посмотрел на него. Вытер руки о штаны и угостил папиросой. Щелкнул немецкой зажигалкой — сразу вспыхнула. Нажал кнопку — и уже горит. Затем шофер повел его в управление и дал чистый лист писать жалобу. Начальник еще придет. Только врачи заканчивают в шесть — начальники работают и дольше.

Он уселся и начал писать. Едва дошел до середины, пришел начальник, Прочел написанное, затем пригласил в кабинет. Попросил рассказать вторую половину устно. Выслушал.

— И что тебе в том клочке земли?!

— А как же без огорода? Когда нет огорода, будто и дома нет, а если нету дома, то и жизни как бы нет…

Начальник вышел в соседнюю комнату и вернулся с алюминиевой коробочкой.

— Закурите.

Взял. Хотел положить ее в карман. Надо было раньше узнать, что будет с огородом. Но тот не дал сунуть в карман — протянул огонек.

— И что мне делать теперь?

— Надо работать — тогда вернут.

— Нога ведь болит.

У начальника погасла папироса. Он опять прикурил.

— А на работу, думаешь, ходят одни здоровяки? У каждого, если присмотреться, что-нибудь да болит. Нельзя цацкаться с каждой хворью. Чем больше цацкаешься с ней, тем для тебя же хуже.

Затем он сказал, что если все будут ходить по врачам, кто будет работать? Что будут кушать дети, солдаты? Вот так вот. Остается одно работать до осени, тогда вернут огород. А если не вернут, пусть тогда придет еще раз.

Он поблагодарил начальника и вышел.

Пока он сидел в помещении, палка подсохла на солнышке и теперь не гнулась так легко. Что ж, он поработает до осени, а потом опять пойдет к доктору… В самом деле, нужно быть мужчиной, нельзя цацкаться с болезнью…

«И ты посмотри — этот тоже угостил папироской!»

Он шел домой и думал, что это за славный обычай — когда курильщик, встречая курильщика, угощает папиросой. Он шел, и курил, и думал об этом хорошем и древнем обычае, а кто-то далеко-далеко, за угасающим горизонтом, просил его же голосом, чтобы ему вернули клочок земли вокруг дома.

Гусачок

По улицам райцентра ходит бабуся с гусачком под мышкой. Ходит и расспрашивает, где тут живет главный начальник над всеми начальниками. Одни отправляют ее вниз, другие посылают наверх. Надоело это наконец бабусе, и не стала она больше спрашивать: приметила дом повиднее, открывает калитку и входит с гусем под мышкой.

— Люди добрые!

Вышла особа в длинном цветастом халате.

— Послушайте, что я спрошу, — хозяин у вас начальник?

— Начальник.

Бабуся опустила гусачка.

— Ну так вот… Скажете ему — приходила тетушка Чимпоеш отблагодарить.

Она собрала по карманам горстку крошек, высыпала гусачку и, отряхнув ладони, пошла своей дорогой.

Удивленный гусачок остался посреди двора, поглядывая то на халат с синими цветами, то на прикрытую бабусей калитку. Видимо, не мог решиться: пойти за старушкой следом или остаться здесь? Все стоял и раздумывал, как вдруг услышал — капает со стрехи. Под утро прошел дождик, и гусачок вразвалку подошел к стене, задрал клюв и стал ловить капли. А стреха озорничает — то ударит каплей по хвосту, то по голове. Гусачок, однако, стоит на своем — хочет поймать каплю клювом.

«Пить хочет».

Халат с синими цветами скрылся в доме, потом вернулся с тарелкой воды и двумя детишками, у которых горели глазенки. Гусачок окунул клюв в тарелку, но пить не стал. Вернулся к стене и опять давай ловить капли со стрехи.

«И на что они ему дались?»

Глазенки тоже диву даются:

— ???

Потом все трое сообразили — балуется! Гусачок балуется! Подумать только, какого гусачка принесла им бабушка Чимпоеш!

Вечером, когда вернулся Фома Фомич, самый главный начальник над всеми начальниками, посуда со всего дома была расставлена в кухне на полу, кругом летали брызги, а разгулявшийся гусачок прыгал из тазика в тазик к великому удовольствию всего семейства.

Гусачок понравился и Фоме Фомичу, хотя он понятия не имел, кто такая тетушка Чимпоеш и чем он ей услужил. Но раз уж принесла гуся, значит, чем-то помог. Час спустя он уже держал на весу мокрую тряпку, выжимая ее, чтобы гусачок ловил капли.

Но ненадолго хватило гусачку развлечения. На другой день подарок тетушки Чимпоеш грустно расхаживал по двору, и было ему не до тазиков, не до капель. Только под вечер чуть оживился — мимо ворот прошла пара гусей.

В тот же вечер халат с синими цветами попросил Фому Фомича заскочить в какой-нибудь колхоз и привезти гусачку напарницу.

— Ты что, маленькая? Нельзя!

Что ж, раз нельзя, так нельзя… Но с того дня она больше не надевала халат с синими цветами. Перенесла свою постель в другую комнату, и когда дети ласкались к ней, гладила их по головкам, будто жалея, что остались сиротами в столь раннем возрасте…

Фома Фомич ходил вдовцом несколько дней, но потом ему опостылела бобылья жизнь. Вытащил из-под кровати хромовые сапоги, слегка надраил головки, наткнул синие штаны и поехал в колхоз «Новый путь».

Николай Чокырлие, председатель колхоза «Новый путь», был человек мягкий, стеснительный. Он не пил, не курил и очень страдал от этой своей неполноценности. Его все время в чем-то обвиняли, все время к нему придирались, и, измученный, он старался как можно реже бывать в правлении собственного колхоза. Но когда не везет, так и не везет. Однажды утром, едва он вошел в правление и уселся за стол, как на пороге кабинета возник Фома Фомич.

— Салют, Чокырлие!

Достал пачку папирос, щелчком выбил парочку, и у Чокырлие что-то холодное проскочило мимо печени. Фома Фомич похвалил и его самого, и его ореховый стол, а потом, когда остались с глазу на глаз, сделал первый намек:

— Послушай, мне нужен гусачок… У меня есть дома один, но ему скучно. Как ты думаешь?

Чокырлие залился румянцем, как красная девица, но не понял намека. Фома Фомич собрался было яснее изложить суть вопроса, но Чокырлие позвал каких-то людей распутать одно дело — было оно старое и до того запутанное, что Фома Фомич в конце концов пошел слоняться по селу, размышляя о суете сует и ее корнях. Тут его остановил Артамон, местный активист, и спросил, может ли он один на один сказать ему два слова. Это можно было, и Артимон вздохнул в виде предисловия. Потом сказал, что дела вообще-то ничего, да вот впал Чокырлие в неслыханный пессимизм… На прошлой неделе гулял на крестинах, а возвращаясь, распевал по селу:

И ничего меня не ждет,Кроме сырой могилы…

Но этой песни ему не хватило до дому, и он завел другую, еще хуже слов Артимон не помнит, а звучала она примерно так…

Фома Фомич не стал слушать, как звучала вторая песня, снова пошел в правление и, войдя в кабинет, повернул ключ.

— Послушай, Чокырлие, чего это на тебя хандра напала? Председатель должен быть жизнерадостный, как жених после свадьбы, а ты, как баба, ходишь по селу, о сырых могилах распеваешь…

Чокырлие залился румянцем, почесал правый висок, потом левый.

— Видите ли, человек остается человеком, а песню, конечно, не следовало петь, хотя, в сущности…

Фоме Фомичу некогда было следить за ходом мыслей Чокырлие. Он встал, закурил. Видя, что он собирается уходить, Чокырлие намекнул:

— Если можно, пусть этот случай останется между нами…

Фома Фомич не понял намека. На пороге, однако, помедлил чуточку.

— Так с гусачком, говоришь, не выйдет?

— Как не выйдет!

Позвал Параскицу, заведующую фермой, и немного спустя Фома Фомич уже возвращался в райцентр с пакетом под мышкой. Когда Фома Фомич перекладывал его из одной руки в другую, пакет радовался: га-га-га!

Отделался Чокырлие легким испугом. Обошлась ему грустная песня в гусачка, но ведь это не так уж много. Осталось вернуть папиросу, ну да ладно, при случае отдаст… И вдруг заметил на скамеечке в углу Параскицу сидит и сучит бахрому платка.

— В чем дело?

— У меня к тебе разговор, баде Некулай… Если возможно… Надобно мне цветной капустки — килограмм так не больше ста…

Чокырлие смеется. У этой женщины губа не дура. Только успел колхоз достать несколько мешков цветной капусты, а она уж тут как тут… Не нашел, что ответить, — впрочем, и не очень искал, просто вынул ключ и начал запирать стол.

— Вот, баде Некулай, ты уже и серчаешь… А я ведь не серчала, когда велел ты принести гусачка. Лопнуть мне на месте, если хоть кому сказала.

Чокырлие пожелтел.

«Уж эта растрезвонит по селу…»

Пришлось написать записку Прикоки, бригадиру огородников. Женщина остается женщиной. Ни за что не угадаешь, какая блажь на нее найдет…

Параскица оставила в покое бахрому платка и ушла с бумажкой, но на другой день чуть свет Прикоки пришел в правление, чтобы внимательно прочесть новый плакат о выращивании кроликов.