I
Трудно установить момент зарождения образа города, даже возникшего при таких благодарных обстоятельствах для сознательной оценки его, как Петербург, — город, воздвигнутый в момент великой борьбы, в эпоху рождения империализма.[147] Не скоро наступает момент созерцания, благоприятный появлению художественного синтетического образа, историю которого надлежит здесь наметить, поскольку он отразился в русской художественной литературе. Из русских художников слова едва ли не первый Сумароков придал ему определенные черты.
Петербург в творчестве Сумарокова намечается как город священный. Название Санкт-Петербург приобретает для него особое значение. Молодость города словно лишает его должной величественности. Сумароков ввиду этого старается в седой старине найти подготовку создания Петербурга, чтобы придать этим образу города ореол древности. Александр Невский является предтечей Петра Великого.
Сему великолепну градуПобедой славу основал.
(«Стихиры Св. Александру Невскому»)
Прах Александра должен храниться в недрах города, обязанного ему своим существованием.
Ликуйте вы, Петровы стены,Играйте, Невски берега!
То, что должно было совершить Петру, он свято выполнил.
На берегу потоков НевскихСвятого Александра гроб!
Петр, преемник Александра, в своей новой столице воздвигает ему храм, с которым связывается палладиум нового города.
Возведен его рукоюОт нептуновых свирепствГрад, убежище покою,Безопасный бурных бедств,Где над чистою водоюБрег над чистою НевоюАлександров держит храм.(«Ода на победу Петра I»)[148]
Петрополь не чуждый России город, знаменующий разрыв с прошлым. Нет, Санкт-Петербург имеет глубокие корни в Святой Руси. Он является городом «солнца земли русской»,[149] Александра Невского. Не умалить значение Петра хотел этим Сумароков, но возвеличить, озарив его город священным блеском.
Но эта перспектива в глубину прошлого не должна отвлечь внимание от настоящего. Прошлое только подчеркивает величие настоящего, служит залогом раскрытия в будущем великих судеб. Новый город — столица великой империи, полной развертывающихся сил для победоносного роста. Народ великой равнины простер свою десницу для господства над морями.
Мать-земля сырая была божеством народа пахарей. Теперь он поклонился новому божеству — Нептуну, владыке моря-океана, воплотившемуся в царе Петре.
Вижу на волнах высокихНового Нептуна я,Слышу в бурях прежестоких,Рев из глубины тая,Бездна радость ощущает,Бельт веселье возвещает.[150]
Стихии радостно покоряются трезубцу нового повелителя вод. Нептун укрощает ветры. Quos ego![151]
Ваше суетно препятство,Ветры, нашим кораблям.Рассыпается богатствоПо твоим, Нева, брегам.Бедны пред России окомЗапад с югом и востоком.
(«Дифирамб 1-й»)
Петр Великий, укротитель стихий, является повелителем всего мира, ибо нет ему равного.
Только герб российский веет,Флоты разных там держав.Петр над всеми власть имеетВнемлют все его устав.(«Ода на победу Гос. Имп. Петра I»)[152]
Таков величавый и ликующий образ Петербурга в творчестве Сумарокова. Город, освященный традицией, имеющий глубокие корни в прошлом. Однако только будущее раскроет все величие Северной Пальмиры. Город Св. Петра на севере заменит собою город Св. Петра на юге. Петербург станет новым Римом. Сумароков принимает пророческий тон:
«Узрят тебя, Петрополь, в ином виде потомки наши: будешь ты северный Рим. Исполнится мое предречение, ежели престол монархов не перенесется из тебя… Может быть, и не перенесется, если изобилие твое умножится, блата твои осушатся, проливы твои высокопарными украсятся зданьями. Тогда будешь ты вечными вратами Российской Империи и вечным обиталищем почтеннейших чад российских и вечным монументом Петру Первому и Второй Екатерине»
(«Слово 5-ое: на открытие Импер. Спб. Академии художеств»).
Образ Северного Рима пленял и Ломоносова, и он восхищался, взирая на то, как
В удвоенном Петрополь блескеТоржественный подъемлет шум.(«Ода на день восшествия на престол Имп. Екатерины II-ой»)[153]
Но он вносит смягчающий мотив, ограничивающий всесокрушающий империализм. Он восхваляет царицу за то, что она миролюбива.
Не разрушая царств, в России строишь Рим.Пример в том Царский дом, кто видит, всяк дивится,Сказав, что скоро Рим пред нами постыдится.[154]
Вернулся золотой век! Вся в лучезарном сиянии Северная Пальмира горит и сверкает.
В стенах Петровых протекаетПолна веселья там Нева,Венцом, порфирою блистает,Покрыта лаврами глава.Там равной ревностью пылаютСердца, как стогны, все сияютВ исполненной утех ночи.О сладкий век! о жизнь драгая!Петрополь, небу подражая,Подобны испустил лучи.(«На день восшествия на престол Имп. Елизаветы Петровны»)[155]
Краски описания сверкают и ликуют.
Над городом веет дух Петра — его гения-хранителя.
…Образом его красуется сей град,Взирая на него — Перс, Турок, Гот, СарматВеличеству лица геройского чудится,И мертвого в меди бесчувственной страшится.(«Надписи на статуе Петра Великого»)[156]
Невелик интересующий нас материал и у Державина. Он испытывает на себе всю силу обаяния сказочно растущей Северной Пальмиры. И все условности стиля его эпохи, требовавшего торжественных славословий, имевших лишь отдаленное отношение к воспеваемым объектам, не могли вполне затемнить подлинности восхищения новой столицей.
Державин прибегает к своеобразному приему описания Петербурга. Перед императрицей Екатериной, плывущей по Неве, развертывается панорама города. Суровый Ладогон с снего-блещущими власами повелевает своей дочери Неве «весть царицу в Понта двери».
И Нева, преклонши зракВ град ведет преузорочный.Петрополь встает навстречу;Башни всходят из-под волн.Не Славенска внемлю вечу,Слышу муз афинских звон.Вижу, мраморы, гранитыБогу взносятся на храм;За заслуги знамениты,В память вождям и царямЗрю кумиры изваянны.Вижу, Севера столицаКак цветник меж рек цветет,В свете всех градов царица,И ее прекрасней нет!Белт в безмолвии зеркалоДержит пред ее лицом.Чтобы прелестьми блисталоИ вдали народам всемКак румяный отблеск зарный.Вижу лентии летучиРазноцветны по судам;Лес пришел из мачт дремучийК камнетесанным брегам.Вижу пристаней цепь, зданий,Торжищ, стогнов чистоту,Злачных рощ, путей, гулянийБлеск, богатство, красоту,Красоте царя подобну…
(«Шествие по Волхову рос. Амфитриды»)
Вот образ Северной Пальмиры, далекий от жизненной правды, включающий лишь то, что могло послужить ее прославлению. Но этот образ был близок, понятен всем, дышавшим крепким и бодрым воздухом России XVIII века, верившей в свои силы и умевшей заставить других поверить в себя. Северная Пальмира не была легендой; в молодой столице ощущалось великое будущее.
Державин чужд той тревоги, которая охватит последующие поколения! Трагическая красота Петербурга ему не понятна. Все устойчиво и мирно.
Вокруг вся область почивала,Петрополь с башнями дремал,Нева из урны чуть мелькала,Чуть Бельт в брегах своих сверкал.
(«Видение Мурзы»)
Тиха ночь над Невою в ее гранитной урне. А днем радостно на просторах ее набережных дышать весною в шумной толпе.
По гранитному я брегуНевскому гулять ходил;Сладкую весенню негу,Благовонный воздух пил;Видел, как народ теснилсяВкруг одной младой четы.
(«Явление Аполлона и Дафны на Невском берегу»)
Для Державина не существовало здесь борьбы города со стихиями. Наоборот, природа и искусство в гармоническом сочетании творят красоту города.
