Для Державина не существовало здесь борьбы города со стихиями. Наоборот, природа и искусство в гармоническом сочетании творят красоту города.
«Везде торжествует природа и художество». Природа, по которой прошелся резец художника. «Спорят между собой искусство и природа».[157]
Спорят в смысле дружеского соревнования, направленного к достижению одной цели: создания пейзажа города.
Описывая Потемкинский праздник, поэт с восхищением останавливается на архитектуре петербургского дворца. Какие же черты стиля отмечает он: простоту и величественность прежде всего.
«Наружность его не блистает ни резьбою, ни позолотою, ни другими какими пышными украшениями: древний, изящный вкус — его достоинство, оно просто, но величественно».
(«Описание торжества в доме князя Потемкина по случаю взятия Измаила»).
Здесь все «торжественно», как в храме:
«Обширный купол, поддерживаемый осьмью столпами, стены, представляющие отдельные виды, освещенные мерцающим светом, который внушает некий священный ужас» (ibid.).
Здесь «везде видны вкус и великолепие», но великолепие сдержанное, не противоречащее простоте.
Державин живо чувствует и пафос пространства как основную черту блеска, силы:
Великолепные чертогиНа столько расстоят локтях,Что глас в трубы, в ловецки роги,Едва в их слышится концах.Над возвышенными стенамиКак небо наклонился свод;Между огромными столпамиОтворен в них к утехам вход.
Величие дворца вызывает в поэте образ вечного города:
«И если бы какой властелин всемощного Рима, преклоняя под руку свою вселенную, пожелал торжествовать звуки своего оружия или оплатить угощения своим согражданам, то не мог бы для празднества своего создать большего дома или лучшего великолепия представить. Казалось, что все богатство Азии и все искусство Европы совокуплено там было к украшению храма торжеств Великой Екатерины».
Во дворцах Северной Пальмиры должно чувствоваться величие пространств империи, которую венчает она. Империализм Державина — бодрый, уверенный и радостный. В Петербург стекаются богатства из беспредельных пространств империи.
Богатая Сибирь, наклонившись над столами,Рассыпала по ним и злато и сребро;Восточный, западный, седые океаны,Трясяся челнами, держали редких рыб;Чернокудрявый лес и беловласы степи,Украйна, Холмогор несли тельцов и дичь;Венчанна класами хлеб Волга подавала;С плодами сладкими принес кошницу Тавр;Рифей нагнувшися, в топазны, аметистныЛил в кубки мед златой, древ искрометный сокИ с Дона сладкие и крымски вкусна вина…
…Казалось, что вся империя пришла со всем своим великолепием и изобилием на угощение своей владычицы…
И это империя юная, полная сил, у которой все впереди, и древние римляне дивятся после них невиданному великолепию.
Из мрака выставя, на славный пир смотрели:Лукуллы, Цезари, Троян, Октавий, Тит,Как будто изумясь, сойти со стен желалиИ вопросить: Кого так угощает свет?Кто кроме нас владеть отважился вселенной?
Державину, упоенному величием растущей империи, грезится образ нового Рима.
Сей вновь построит Рим.[158]
Таков Петербург в художественном творчестве Державина. Это гордая столица молодой, полной сил империи, это город величаво простой, ясный, отмеченный изяществом вкуса своих строителей, город гармоничный, лишенный всякого трагизма. Однако и Державину была ведома тревога за будущее города Петра. В своей докладной записке «О дешевизне припасов в столице» (1797) он выражает опасение за судьбу столицы.
Если все предоставить естественному ходу — «Петербургу быть пусту».[159]
«Если не возмется заблаговременно мер, то весьма мудрено и в таком пространстве, в каковом он теперь находится, и в присутствии двора и его сияния выдержать ему и два века. Удалится же двор, исчезнет его великолепие. Жаль, что толикие усилия толь великого народа и слава мудрого его основателя скоровременно могут погибнуть».
Однако вся статья Державина проникнута оптимизмом. Россия должна быть приближена к своей столице. Ее окрестности, глухие и суровые, должны быть заселены и возделаны.
«Окружность Петербурга привесть удобрением и населением земель в такое состояние, чтоб она могла прокормить коренных и штатных его обитателей».[160]
Державин, очевидно, хотел видеть Петербург окруженным хорошо культивированною зоной, приспособленной к нуждам столицы, подобно той, что окружала древний Рим, распространяясь на весь Лациум.[161]
Прекрасный образ Северной Пальмиры начертан кн. Вяземским (в 1818 г.):
Я вижу град Петров чудесный, величавый,По манию царя воздвигнутый из блат.Наследный памятник его могущей славы,Потомками его украшенный стократ!Искусство здесь везде вело с природой браньИ торжество свое везде знаменовало.Могущество ума мятеж стихий смиряло,Чей повелительный, на зло природы, гласСодвинул и повлек из дикия пустыниГромады вечных скал, чтоб разостлать твердыниПо берегам твоим, рек скверных глава,Великолепная и светлая Нева?Кто к сим брегам склонил торговли алчной крыльяИ стаи кораблей с дарами изобильяОт утра, вечера и полдня к нам пригнал?Кто с древним Каспием Бельт юный сочетал?Державный дух Петра и ум ЕкатериныТруд медленных веков свершили в век единый.……………………………………………………Железо, покорясь влиянию огня,Здесь легкостью дивит в прозрачности ограды,За коей прячется и смотрит сад прохлады,Полтавская рука сей разводила сад.Но что в тени его мой привлекает взгляд?Вот скромный дом, ковчег воспоминаний славных!Свидетель он надежд и замыслов державных.Здесь мыслил Петр об нас.Россия, здесь твой храм![162][163]
Кн. Вяземский, воспевая дело Петра, в синтетическом очерке Петербурга приводит ряд конкретных образов: решетка Летнего сада, Летний дворец. В этом отношении сделан шаг вперед в сравнении с Державиным (его общее описание Петербурга).
Соединительным звеном между Северной Пальмирой Державина и пушкинским городом Медного Всадника является Петербург Батюшкова. У первого — человек и природа в содружестве созидают стольный город, у Пушкина, который знал «упоение боя» и «края бездны»,[164] гармония нарушена: грозно восстают безликие стихии против державного города, страшна их лютость, но конечное торжество и победа остаются за созданием чудотворного строителя.
Батюшков уже уловил мотив борьбы человеческого творчества с косными стихиями, но ему осталась еще неведома трагическая сила и глубина этой борьбы.
«Сидя у окна с Винкельманом в руке», герой Батюшкова любовался «великолепной набережной» Невы, «первой реки в мире», «на которую, благодаря привычке, жители петербургские смотрят холодным оком».[165]
Поэт, наблюдая «чудесное смешение всех наций» столицы великой империи, стал представлять, что было на этом месте до построения Петербурга.
«Может быть, сосновая роща, сырой дремучий бор или топкое болото, поросшее мхом и брусникою; ближе к берегу лачуга рыбака… Здесь все было безмолвно. Редко человеческий голос пробуждал молчание пустыни дикой, мрачной, а ныне?.. Я взглянул невольно на Троицкий мост, потом на хижину великого монарха, к которой по справедливости можно применить известный стих: souvent un faible gland recèle un chêne immense![166] И воображение мое представило мне Петра, который первый раз обозревал берега дикой Невы, ныне столь прекрасные…»
«…Великая мысль родилась в уме великого человека. Здесь будет город, сказал он, чудо света. Сюда призову все художества, все искусства, гражданские установления победят саму природу. Сказал — и Петербург возник из дикого болота».
Таков первый образ, который дает нам Батюшков.
«Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною. И дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет, и стал свет».[167]
Образ микрокосма и его создателя. Упоенный мотивом творчества, Батюшков хочет присутствовать при его творении. Второй образ — Петербург под резцом своего творца.
