Читаем без скачивания Паутина судьбы - Валентин Пушкин

VII

Когда очерк Морхинина появился в «Нашем попутчике», это настолько подействовало на некоторых знакомых в Гнездниковском переулке и в ЦДЛ, что он стал ловить на себе пристальные – завистливые или враждебные – взгляды. При этом никто не высказывал ему ничего с точки зрения политической ориентации. Даже Лямченко при очередной встрече произнес несколько растерянно:

– Во прорвался… Кто бы мог подумать, шо ты самого «попутного главнюка» проскочишь… Он чужих не пускает нипочем, будь ты хоть Лев Толстой. Даже мои деревенские рассказы завернул. Меня, хлопца от земли, работника цэдээловского аппарата, своего в доску…

Правда, дальнейшие попытки Морхинина, являвшегося в «Попутчик» то с повестью, то с историческим рассказом, отвергались начисто.

Однажды почти состоялась его победа. Морхинин написал повесть о простодушной девушке из провинциального городка, обладательнице великолепного голоса, попавшей в Москву, окончившей здесь музучилище и ставшей певицей. Пройдя испытания в должности артистки хора со всеми коллективными мытарствами и даже телесными компромиссами, статная жертва театральных сластолюбцев почти осуществила свою мечту и добилась положения солистки оперы. Однако в конце концов поверженная титулованными конкурентками, изнуренная провокациями, интригами и оскорблениями, она была снова отброшена в безымянное творчество хора и едва не покончила со своей горестно застопорившейся судьбой.

Повесть представлялась Морхинину значительной вершиной. По всей видимости, она произвела впечатление на молодого редактора Сенева. Прочитавший повесть «Сопрано из Шуи», Сенев тепло сказал Морхинину:

– Вы молодец… Так этот театральный термитник показали… И язык классный, и вообще тема редкая… Я бы взял без единого замечания. Но такие значительные вещи мы отдаем на рецензию самому уважаемому автору нашего журнала…

Через месяц Морхинин получил свою рукопись обратно.

– Рецензенту не понравилось? – грустно спросил он, глотая очередной отказ.

– В том-то и дело, ему очень понравилось… Да вот он сам пришел на совещание к главному редактору.

Морхинин увидел небольшую группу литераторов, проходивших через приемную. Среди них он сразу узнал Вахромея Расцветова, знаменитого писателя-почвенника из Сибири, тремя повестями создавшего себе литературную репутацию уникального прозаика современности и объявленного «великим писателем Земли Русской». Тот, видимо, догадался, кто стоит у стола принимающего редактора. В голубых глазах поседевшего мастера мелькнуло сожаление, если не искра сочувствия.

– Тогда почему… бекар? – по привычке музыкально образованного человека спросил он.

– Бекар? – удивился Сенев.

– Знак отказа в нотной грамоте… – горько усмехнулся Морхинин.

– Что поделаешь, – развел руками редактор, – с хозяином не поспоришь. Сейчас время больно тяжелое. Вся литература в забросе. Еле держится. Вон прославилась Мурина-милиционерша да Звонцова – гламурная халтурщица. Один сын бывшего посла карьеру делает: представляет советскую жизнь в виде тоталитарного ада и бессовестно кропает порнографию. А сам детство, отрочество и юность из Парижа не вылезал. Так что вы уж не обижайтесь. Может быть, главный просто не захотел гонорар отдавать чужому…

Из рук Сенева Морхинин и принял свою многострадальную повесть. Поперек первого листа было бесцеремонно начертано: «Хорошо, но необязательно».

Морхинин решил поговорить с Обабовым, хотя «вдохновитель» собирался переходить в какую-то риелторскую контору: Дом народного творчества упразднялся.

– Как же наша прекрасная художественная самодеятельность… – горевал сотрудник по скульптуре и живописи Росюк. – Такие ребятишки одаренные попадаются, особенно в глубинке – маленькие Коненковы… Кто ими теперь руководить будет?

– Найдутся благотворители, – махнул рукой не терявший оптимизма Обабов. – До революции, бывало, богачи-золотопромышленники раскошеливались. Сурикова вытащили, Айвазовского и многих других… Вон сейчас церкви восстанавливают губернаторы и бизнесмены, даже криминальные организации. Подвернутся твои «маленькие Коненковы» каким-нибудь нефтедобытчикам…

– Пожалуй, ты прав. Кто-нибудь из туземцев, сидя на золотом унитазе, вспомнит босоногое детство. Поможет, поддержит…

– А остальные народные таланты сопьются, на наркотики подсядут, по помойкам разбредутся. Чего толковать, и в старину случалось по-разному. Не горюй, Росюк. Пристраивайся в дизайнерскую фирму, ты парень не без способностей. А ты, Морхинин, как выживать собираешься?

– Я по церквам с «подругой дней моих суровых»…

– С Тасей? А! Ведь она у тебя регентесса. Ну коли церквей снова закрывать не начнут, ты с ней не пропадешь. Приятная у тебя сожительница, Валерьян. Миловидна, упитанна, кротка. Я исключительно таких дам предпочитаю. Однако, Валерьян, пиши дальше. Не бросай. Может быть, на чем-то и прорвешься. Кстати, как твои романы?

– «Проперций» лежит в издательстве «Передовая молодежь». «Плано Карпини» дома пылится. Прощайте, друзья…

– «Уж завтра в поход, уйдем в предрассветный туман…» – пропел неунывающий Обабов.

– Нет, уж лучше не пой, Вадим, – нервно замахал на него Морхинин. – Для музыкального уха это непереносимо. И ведь ты пользуешься успехом у женщин. А говорится: «Женщины любят ушами…» В данном случае это абсурд.

– Меня женщины любят за другие достоинства, – важно произнес осанистый чернокудрявый жуир. – До встречи, Валерьян. Пиши.

После этой трогательной сцены в закрывающемся Домнартворе Морхинин ни с Обабовым, ни с Росюком больше не виделся.

У Лямченко Морхинин пил водку и чуть не плакал, рассказывая историю «Сопрано из Шуи». А Микола, оставаясь главредом газеты «Московская литература», по-прежнему давал ценные указания растяпе Морхинину:

– Вали в альманах к Толобузову. Приготовь снова про 1812 год. Толобузов обязательно возьмет. Написано прилично. История патриотическая, непопулярная нынче. Зато у тебя реклама, шо ты публиковался аж в самом «Нашем попутчике»… Денег заработаешь, пока еще чего-то платят, – настаивал Лямченко.

Пошел бывший оперный хорист с рекомендацией Лямченко и рукописью «Дорохов» к Толобузову. Предавался он по пути размышлениям о своей судьбе. Но только литературная сторона перекосившейся судьбы его и интересовала, до того заразился Валерьян Александрович пагубной писательской страстью. Минувшее призвание, волновавшее некогда сердце, давно рассеялось. Теперь обуяла его, постепенно засасывая и обременяя, новая беда многих легкомысленных и мечтательных людей.

На 16-м этаже чрезвычайно высокого и сплошь стеклянного здания, где располагались какие-то журнальчики, альманахи и фирмы, занимающиеся поставками маскарадных костюмов и фраков для презентаций, обнаружил Морхинин Толобузова – издателя альманаха «Дружная библиотечка».

Тот был маленького роста, однако с весьма объемным животом и двумя тугими подбородками под краснощеким лицом. Живот Толобузова намекающе оправдывал звучание редкой фамилии. Думалось, что фамилия его произносилась некогда как «Толстопузов», но с течением времени стала оригинально неопределенной. Из-за этого, может быть, Толобузов цеплялся ко всем сотрудничавшим с ним литераторам, требуя преобразовывать их природные фамилии в псевдонимы.

Морхинин еще никогда не видел помещения, предназначенного для литературной работы, которое оказалось бы таким абсолютно голым. В комнате находилось три стола, этажерка (без признаков печатной продукции) и несколько стульев. Ни одной бумаги, книги или журнала! Казалось, комната предназначалась для каких-то виртуально-психологических упражнений, но никакого отношения не имела к типографским текстам.

– Вы Морхинин, – вполне жизнерадостно начал общение Толобузов. – Вы написали историко-патриотический очерк о Дорохове. Вас уже опубликовал журнал «Наш попутчик», но… в сокращенном виде. Так сказать, уплотнили до журнального варианта. Я такое усечение писательской работы терпеть не могу. Давайте вашу рукопись. Я издам ее целиком и полностью, всю до последней точки. С «Дороховым» вместе будут скомпонованы две повести о женщинах, героинях в войне тысяча восемьсот двенадцатого года. Написал Сергеев. Что скажете на это?

– Хорошо, – согласился Валерьян Александрович, – это даже приятно.

– Альманах выйдет с фотографиями авторов. Принесли фотку?

– Принес. Мне сказал Лямченко.

– Ой, ой! Раскрасавец! – восхитился Толобузов, глядя на старую фотографию Морхинина. – Сколько же вам здесь годков-то?

– Под тридцать, кажется. Не нашлось другой, а эта под руку попалась, – застенчиво, хотя и не без лукавства, оправдывался Валерьян Александрович. – Надо снова фотографироваться?

– Ни в коем случае! Книжку с портретом молодого артиста в концертном костюме и галстуке бабочкой девки расхватают, не читая заглавия… Смазлив до крайней степени. Волосы русые волной, глаза, как у героя-любовника немого кино… Овал лица, словно из музея изящных искусств имени Пушкина… – расхваливал Толобузов старую морхининскую фотографию. – Кстати, о Пушкине. Мы вас обозначим именно так. Название историко-патриотического очерка «Во имя любви к Отечеству». Автор: Валерьян Пушкин, – Толобузов слегка подпрыгнул на стуле, будто приподнятый энтузиазмом издателя, и победоносно щелкнул пальцами.