— Что же будет?
— Пойдем на север, — коротко отвечаю я.
— Но сражение может начаться в любой момент!
— Конечно, и, если Суррей победит, мы повернем к дому. Однако же если нет, встанем между шотландцами и Лондоном.
— И что? — шепчет она.
— Побьем их!
— Ваше величество! — врывается в палатку паж, второпях едва отвесив поклон. — Гонец от милорда Суррея! С новостями о битве!
Екатерина, не успев снять кольчугу, оборачивается к нему:
— Впусти его!
Однако тот уже был в палатке, весь в грязи, но с сиянием в глазах, которое больше всяких слов говорило, что он с доброй вестью.
— Ну? — выдохнула королева.
— Победа, ваше величество, победа![22] Король Шотландский погиб, его сын тоже, сражены графы Аргайл, Леннокс, Ботвелл! Это поражение, от которого они никогда не оправятся! В один день лишиться цвета шотландского рыцарства!
Кровь отлила от лица королевы.
— Что, мы победили?!
— Вы победили, ваше величество, — галантно ответил вестник. — Милорд Суррей просил передать, ваши люди, собранные и выученные вами, сделали то, что вы приказали им сделать. Это ваша победа, вы обеспечили Англии мир!
Рука Екатерины сама собой легла на живот, под изгиб стального доспеха.
— Мы спасены, — проговорила она.
— Да, ваше величество. И еще милорд прислал вам вот это… — Гонец с поклоном протянул ей что-то белое в пятнах крови.
— Что это?
— Рубашка короля Шотландии. Мы сняли ее с мертвого тела, как доказательство. Тело у нас, мы его забальзамируем. Он погиб, шотландцы побеждены.
— Составь мне подробный отчет, — приказала она. — Ты говори, а писец все запишет. Припомни все, что знаешь. Все, что сказал лорд Суррей. Я должна написать королю.
— Лорд Суррей спрашивает…
— Да?
— Не следует ли нам сразу направиться в Шотландию и разграбить… то есть навести там порядок? Он говорит, большого противодействия не будет. Это наш шанс. Мы можем уничтожить шотландцев, они у наших ног.
— Разумеется, — было решила она, но тут же нахмурилась.
Такой ответ дал бы любой монарх в Европе. Беспокойный сосед, вечный враг повержен в прах. Ни один владыка христианского мира не упустил бы такого отличного шанса отомстить!
— Нет-нет, погоди минуту!
Повернувшись к гонцу спиной, Екатерина подошла к выходу из палатки. Снаружи люди готовились провести еще одну ночь в дороге, вдали от своих семей. По всему лагерю горели костры, чадили факелы, пахло готовящейся едой, нечистотами, потом. Эти запахи сопровождали Екатерину все ее детство. Первые семь лет ее жизни прошли в постоянной войне с врагом, которого загоняли все дальше и дальше, пока, наконец, не загнали в рабство, в изгнание, в смерть.
Думай, говорю я себе. Не поддавайся на жалость, думай головой, пусти в дело солдатский здравый смысл. Суди не как женщина, под сердцем у которой ребенок, которая знает, сколько женщин овдовело сегодня в Шотландии. Суди, как королева. Враг повержен, перед тобой беззащитная страна, ее король мертв, ее королева — юная дурочка и твоя невестка. Ты можешь порубить эту страну на куски, можешь сшить из нее лоскутное одеяло. Любой мало-мальски опытный полководец в таких обстоятельствах разорил бы ее и оставил в руинах на целое поколение. Мой отец сделал бы так, не задумавшись ни на мгновение. Моя мать уже отдала бы приказ.
Я же останавливаю себя. Они были неправы, мой отец и моя мать. Наконец-то я сказала про себя эти немыслимые ранее слова. Они были неправы, мой отец и моя мать. Как воителям им не было равных, убежденности в них было с избытком, и звали их — «христианские короли». Но все-таки они были неправы. Вся моя жизнь ушла на то, чтобы это понять.
Постоянная война — оружие обоюдоострое, оно ранит всех — и победителя, и побежденного. Если сейчас мы пустимся вослед шотландцам, нам не будет удержу, мы опустошим страну на много поколений вперед. Однако на пустошах растут только крысы и сорняки. Со временем страна возродится, и тогда, помня свое унижение, шотландцы снова пойдут на нас. Их дети пойдут на моих детей, и им придется биться снова и снова. Ненависть плодит ненависть. Мои родители прогнали мавров за моря, но всякий знает, что они выиграли всего лишь один тур в войне, которая закончится только тогда, когда христиане и мусульмане научатся жить бок о бок в мире и покое. Изабелла и Фердинанд победили мавров, однако их дети и дети их детей в ответ на Крестовые походы столкнутся с джихадом. Война — это не ответ на войну, войной войну не закончить. Закончить войну может только мир.
— Пришлите мне свежего гонца, — сказала Екатерина через плечо и, когда тот пришел, велела: — Ты поскачешь к милорду Суррею и скажешь ему, что я сердечно благодарю его за радостную весть о достойной победе. Затем ты скажешь ему: пусть прикажет шотландским воинам сдать все оружие и отпустит их с миром. Я сама напишу шотландской королеве и пообещаю ей мир, если она будет нам доброй сестрой и хорошей соседкой. Победитель должен быть милосердным. Благодаря нашей победе мы добьемся долгого мира.
Гонец, поклонившись, исчез. Екатерина повернулась к тому воину, который доставил весть о победе:
— Поди поешь и умойся. Можешь рассказать всем, что мы одержали великую победу. Мы возвращаемся домой, обеспечив Англии мир и покой.
Оставшись одна, королева уселась за походный стол и пододвинула к себе шкатулку с письменными принадлежностями: заткнутой пробкой маленькой стеклянной бутылочкой с чернилами, коротко обрезанным, чтобы помещаться в шкатулку, гусиным пером и сургучом. Вытащив лист бумаги, Екатерина положила его перед собой, вывела обращение и задумалась. Предстояло написать королю о победе.
В подтверждение того, что я держу свое слово, посылаю вашему величеству рубашку шотландского короля, велите употребить ее на штандарт. Хотела было послать вам и самое тело, но английское представление о милосердии того не допускает.
Я медлю, думая о том, что победа дает мне право с чистой совестью вернуться в Лондон и готовиться к рождению младенца — теперь я уж точно знаю, что понесла. Хотелось бы тут же сообщить Генриху, что я беременна, но об этом надо написать лично. Это же письмо, как почти всякое в нашей переписке, наверняка пойдет по рукам. Генрих сам никогда свою почту не вскрывает, это делает секретарь и зачитывает письма вслух, и ответы от его имени тоже секретарь пишет. Потом я вспоминаю, как говорила при нем, что если Святая Дева дарует нам дитя, то я сразу отправлюсь в Вальсингам, принести благодарность. Если он тоже об этом помнит, то все поймет. Кто угодно может прочесть королю письмо, но его смысл во всей полноте станет ясен одному только Генриху, он поймет, что я снова брюхата, что у нас может быть сын. Я улыбаюсь и начинаю писать, представляя, какую радость ему доставит мое послание.
