Ведь читатель всегда выступает как своеобразный «соавтор» писателя. Прочитанное он дополняет собственными выводами. Иногда они совпадают с идеями книги, иногда очень далеки от них. Здесь все зависит от нравственных установок, жизненного опыта, образованности и, конечно, интеллекта читателя. Отсюда полярность суждений о «Полыни…». Для одних ее «вкус» незабываем, для других – непереносим.
Но мое второе «я», мой «соавтор» – это все-таки читатель-интеллектуал. Я ориентируюсь на его интерес. Готов он принять новое, буду писать новую книгу. Нет – значит, нет. Самое трудное в книжной «кулинарии» – это чувство меры. Во всем.
В очередной раз повторяю, у меня нет права на собственную оценку, даю лишь мозаику фактов, собранных логикой и анализом. Факты могут быть кому-то приятны, кому-то нет. И что? Я обязан быть объективным, от этого зависит успех или неуспех книги и моя жизнь как писателя. Никому не сочувствую, ни к чему не призываю… Теперь ответ.
Голодному и сухая корка хлеба необыкновенно вкусной покажется. Для меня таким блюдом стала «Полынь Половецкого поля», с жадностью читаю ее до сих пор. Не наелся. Повторить «блюдо», конечно, не смогу, ибо азарт молодости не повторяется. Сейчас бы за все золото мира не написал такую книгу – мысли не те. Да и борода седая.
– Ваша самая большая исполнившаяся мечта?
Пожалуй, та, что я, кажется, из безликого «русского» кумыка переродился в тюрка, почувствовал это на Алтае, в экспедиции, у священной горы Уч-Сумер. Там, в долине тысячи курганов, каждый камень – история. День был дождливым, гора потерялась в высоком, непроглядном тумане. Вдруг, словно по моему желанию, тучи раздвинулись, и я увидел трехглавую гору – центр мира, сюда в древности стекались тюрки-паломники со всего мира. Но не всем открывалась гора… А когда увидел в небе равносторонний крест, понял, то знак мне. И сел писать книгу «Тюрки и мир: сокровенная история», сюжет выстроился в одно мгновение.
И «Полынь…» я писал с особым вдохновением. Будто под диктовку.
– Прочитав ваши книги, испытываешь удивительное чувство – чувство борьбы с самим собой. Хочется возражать, что вы не правы, но, проверив, остается согласиться с вами. Как вы оцениваете свою деятельность? Не странно ли: опасности жизни минуют вас, книги продаются, их читают, обсуждают, может быть, потому, что ничего не исправить? Точка возврата пройдена.
Вы говорите: «у народа, который не знает своего прошлого – нет будущего», говорите, «правду нельзя скрыть, правду надо знать», но гуманно ли это? Смертельно больному врачи не скажут, что он умрет. Так и в истории. Никто не хочет знать, что у него нет будущего… да что будущего, нет и прошлого! Значит, иезуиты милосердны – смешно?
Не очень. Хотя в любой иронии находят место для улыбки… Ваше неравнодушие приятно. Разделяю и сомнения. Признаю, сам удивлен тому, что получилось. Такое не объяснить… А началось мое «тюркское» творчество с тех самых сомнений, о которых вы говорите. Возможно ли? Знакомые твердили в один голос: «умом Россию не понять». Не дадут! И на вопрос: «Почему в самой богатой стране мира живет самый нищий народ?» – тоже не найти ответ по той же причине.
Шаг за шагом, всю свою творческую жизнь, борясь с сомнениями, иду к познанию себя, своей страны, своих корней. Но… иду не «в упряжке», а как вольный казак, ориентируясь лишь на исторический факт. От факта к факту, перебежками, за десятилетия выстроился путь, то есть – книги. В этом, пожалуй, кончается вся моя «особенность».
Я же не политик, не думаю о последствиях, тем более об оценке или о некой «точке возврата», занозой сидящей в вас… Возврата к чему? К социалистической России? Или – к крепостной? Иной Россия не была! «Великую Россию» придумали иезуиты, а это же воздушный замок, в нем неуютно и дует со всех сторон.
Руководствуясь правилом «правда всегда победит», читаю с открытыми глазами. Может быть, в этом объяснение, почему мои книги продают, читают, обсуждают? Не исключаю другую мысль, ее я изложил в книге «Дыхание Армагеддона»: иезуиты – тоже люди, им тоже интересна правда, от которой они когда-то отошли ради неких благих намерений… Мысль написать о них не оставляет меня. Пока же это только желание.
Кстати, я не смотрю на Россию, как на смертельно больную. На обманутую – да, на покоренную – да, но не больную. Отчаяние – это самый страшный грех, таково второе мое правило… Дальше отвечать буду словами читателей, они точнее, по переписке сужу.
Из писем читателей
…Сегодня с усмешкой воспринимаются слова «отчизна», «совесть», «честность», «патриотизм». Как тут забыть бывшего шефа ЦРУ Алена Даллеса, сказавшего о политике Запада в Восточной Европе буквально следующее: «Мы будем расшатывать поколение за поколением. Будем браться за людей с детских, юношеских лет, главную ставку всегда будем делать на молодежь, станем разлагать, развращать, растлевать ее. Мы сделаем из них циников, пошляков, космополитов».
Разумеется, наши «западники» план Даллеса назвали фальшивкой. И что?
Оглянитесь, вокруг нас его сбывшееся пророчество. Я вспомнила о нем в Баку, где с семьей гостила у друзей, все случилось неожиданно. Там телевизор не выключают даже ночью. Сидим за столом, вдруг слышу, полилась правильная русская речь, та, что сегодня редкость даже в Москве. Привлекала внимание внешность говорившего: голубоглазый, седобородый, с красивым и умным лицом, он держался с достоинством. А как говорил! Рассказывал о народе, населявшем когда-то едва ли не всю Евразию.
«Это знаменитый Мурад Аджи!» – воскликнул хозяин дома, видя наше изумление, он, как и мы, страстный поклонник писателя. Я сказала, в Москве Аджи не показывают по ТВ, он – персона нон грата у российских СМИ. Теперь настал черед удивляться хозяину дома.
Замечу, в Баку чтение на русском языке уже не так культивируется, как раньше, но книги Аджи, изданные в Москве, пользуются огромной популярностью. К экрану «прилипли» все, кто был в доме. А сын хозяина стал названивать кому-то: «Включай быстрее первый канал, там Мурад Аджи!»
Между тем камера неторопливо показывала московские пейзажи, старый дворик и огромное дерево, которое, будучи мальчишкой, посадил писатель. Дом, где он родился и вырос, снесли, а дерево живо… Милые мелочи, по ним коренные москвичи узнают друг друга. Эти мелочи делали разговор доверительным.
Я узнала, что заставило автора отказаться от удачной карьеры и обратиться к столь взрывоопасной теме, как отечественная история. «Проснулся голос крови», – говорит он. Ему веришь безоговорочно, особенно когда видишь прекрасные лица на старинных фотографиях – прадедушка, дедушка, отец писателя. Сегодня их называют кумыками, в XIX веке называли татарами, еще раньше – тюрками.
Лишь к концу фильма прозвучало это «запретное» слово – тюрки, которое так раздражает противников Мурада Аджи, видящих в тюрках противников Руси, дикарей и грязных кочевников. Нет! – не соглашается исследователь, тюрки – это не этнический, а духовный термин. В Средневековье он показывал общность людей, собранных верой в Бога Небесного, эти люди заложили основы Руси, создав древнее государство Дешт-и-Кипчак, или Великая Степь, им платили дань Западная Римская империя, Византия, Иран, Китай. Знаком их культуры был равносторонний крест…
Вовсе не дикий народ!
Как и почему великую степную державу превратили в придаток Запада? Об этом и пишет Мурад Аджи, о том рассказывает и его фильм… Оставаться спокойным, слыша это с экрана, невозможно. А музыка, печальная, с восточным колоритом, порой неукротимая, словно бешеная скачка коня, заставляла думать об утраченной за века гордости.
Наши лица горели, будто мы сами мчались на коне по Истории, мчались под знаменем с крестом, вдыхая запах полыни… Как в фильме.
На экране разворачивались фрагменты былого, того, о чем писал Мурад Аджи в своих очерках. Я смотрела другими глазами на храм Василия Блаженного, Московский Кремль, старинные церкви… А камера вновь возвращала зрителя к посаженному когда-то дереву, оно шумело листьями над головой писателя – узнавало. Взгляд скользил по стволу, искореженному временем и топором, – выше и выше, к самому небу. «Ох, как изранено дерево», – шепнула подруга. «Да, – согласилась я, – и как напоминает судьбу России».
…Вновь цитирую доклад Алена Даллеса. «Мы будем вырывать духовные корни, опошлять и уничтожать основы народной нравственности, – говорил он. – И лишь немногие, очень немногие будут догадываться или даже понимать, что происходит. Но таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратим в посмешище, найдем способ их оболгать и объявить отбросами общества». Мурад Аджи из тех «очень немногих», которых опасался Даллес.
