– И не кем-нибудь, а Иоанном, – бросил Фульк. – Сначала вы говорите о свободе, а потом подставляете руки, чтобы вам их связали!
– Фицуорин, хватит! – предостерегающе возвысил голос Лливелин. – Я изложил свои резоны, и они представляются мне вполне здравыми. Успокойтесь, раздражение ни к чему хорошему не приведет.
– Да уж, точно так же, как и верная служба вам не привела ни к чему хорошему. – Фульк презрительно поднял верхнюю губу. – Мне нет необходимости отказываться от вассальной клятвы, ибо вы уже сами разорвали ее в пользу моего врага. Вы еще пожалеете об этом, милорд. Думаете, вы вступаете в союз? Ничего подобного – вы шагнули в ловушку!
Один из слуг Лливелина открыл дверь и бдительно выглянул наружу, явно обеспокоенный тем, что беседа шла на повышенных тонах. Фульк умолк и опустил кулаки.
– Вы правы, – проскрежетал он, едва сдерживаясь. – Вы изложили свои резоны, и мне остается лишь успокоиться.
Фицуорин развернулся и стремительно зашагал прочь, чтобы не поддаться стремлению выплеснуть негодование.
Вот так, в один миг, он снова стал бездомным разбойником. Теперь Лливелин отдаст Уиттингтон на милость Иоанна, и валлийские горы больше не придут на помощь Фульку и его родным и не защитят их. Придется снова привыкать жить в лесу, полагаясь на поддержку сочувствующих или врагов Иоанна. В горле стоял горький комок. Он потерял родовое поместье в тот самый день, когда у них родился сын. Битву надо было начинать сначала, а у него больше не оставалось сил.
Прошел целый час, прежде чем Фульк в достаточной степени успокоился, чтобы вернуться в гостевой дом к детям и Мод. Она спала на кровати. Косы поблескивали на грубой, набитой папоротником подушке. Спеленутый младенец лежал рядом с нею, в импровизированной колыбельке, сплетенной из ветвей ивы. Фульк посмотрел на лицо жены, на темные круги под глазами, на хрупкий лоб, скулы и подбородок. Он знал, что по большей части хрупкость эта мнимая: вообще-то, Мод крепкая, как лошадь, однако рождение одного за другим троих детей, особенно если принять во внимание обстоятельства последних родов, лишили бедняжку сил. Разве может он предложить супруге жить разбойничьей жизнью, когда сейчас ей нужны отдых и уют? И как потащит он за собой троих маленькие детей, младший из которых родился раньше срока? Подобная безответственность, скорее всего, обернется трагедией. Фульк вновь принялся грызть палец, который уже и так натер зубами, и, отвернувшись от кровати, посмотрел на дочек, игравших в углу с Грейсией. Нет, он просто обязан обеспечить жене и детям нормальную жизнь.
Глава 31
Кентербери, ноябрь 1204 года
Свет уже потускнел, и Мод больше не могла ровно класть крошечные стежки: она шила малышу новую сорочку. Над колыбелькой была натянута веревка с крашеными деревянными бусами, и карапуз с удовольствием бил по ним кулачком и смеялся, довольный результатом. Мод буквально физически чувствовала упорство, с которым сын предается этому занятию. Хотя маленький Фульк и появился на свет раньше времени да вдобавок еще на речном берегу, в диких уэльских лесах, он тем не менее благополучно подрастал. Правда, на костях его наросло еще слишком мало плоти, если сравнить с тем, как выглядели в этом же возрасте его старшие сестренки, но при этом мальчик был удивительно силен. «Словно кнут, – чуть улыбнувшись, подумала Мод, – а не мягкая выделанная кожа». Учитывая ненасытный, как у волчонка, аппетит младшего отпрыска, она не слишком беспокоилась за его здоровье.
Очень жаль, что Фульк-старший не видит, как растет их сын, не имеет возможности отмечать все эти мелкие каждодневные перемены, через которые проходит его потихоньку становящийся волевым характер. Девочки тоже росли и менялись, хотя и не так быстро, как мальчик.
Мод тяжело вздохнула. Ионетта, как и ее брат, была еще слишком мала, чтобы скучать по отцу. А вот Хависа – другое дело. Не проходило и дня, чтобы она не требовала сказать, когда вернется папа. Девочка становилась непослушной и требовательной и, кажется, считала, что в отсутствии отца каким-то образом виновен ее крошечный младший братик, поскольку, как только он родился, папа сразу уехал. А разве объяснишь, как на самом деле обстоит дело, ребенку трех лет от роду, даже очень смышленому?!
Мод отложила шитье и встала закрыть ставни. Сгущались сумерки. Колокола собора пробили час вечерни. Последние четыре месяца Мод жила по их звону – отсчитывала время, словно бы заточенная ожиданием и неизвестностью в круг ада.
После того как принц Лливелин объявил о своей помолвке с дочерью Иоанна, Фульк привез родных в священные стены Кентерберийского аббатства и передал под покровительство Хьюберта Уолтера, зная, что король не посмеет их там тронуть. А затем вместе с братьями покинул Англию и удалился в изгнание, во Францию: участвовать в турнирах, наниматься на службу – надо было провести зиму там, где Иоанн не сможет достать Фицуоринов. Мод подумывала о том, чтобы пересечь пролив и присоединиться к мужу, но дальше мечтаний дело не пошло. В это время года переплывать море – дело опасное. Чтобы добраться до порта, придется покинуть надежные стены аббатства, и она сразу окажется легкой добычей для Иоанна. К тому же дети были еще слишком маленькие, чтобы отправляться в подобное путешествие. Поэтому Мод продолжала ждать мужа в архиепископском дворце, под защитой бывшего деверя.
Фульк обещал вернуться весной, но что ждало его здесь? Жизнь изгнанника? Мод закусила губу и закрыла железный засов на ставнях.
– Мама, поиграй со мной! – потребовала Хависа, дергая Мод за платье. – Давай в ладушки.
У Мод не было никакого желания играть, но ради дочери она заставила себя улыбнуться и выставила вперед ладони, чтобы Хависа хлопала по ним, приговаривая простенький стишок.
– И я, – заявила Ионетта, ковыляя к ним.
– Ты еще маленькая. Уходи, я играю с мамой!
Хависа изо всех сил толкнула сестру. Ионетта опрокинулась навзничь, глухо стукнувшись о пол, и оглушительно заревела – скорее, от удивления, чем от боли.
– Хависа, какая ты злая девочка! – в отчаянии воскликнула Мод, бросившись поднимать и утешать Ионетту.
Хависа всем телом вздрогнула от ее окрика, отчего к гневу матери прибавилось чувство вины.
– Я не злая, не злая! – Старшая дочка сердито топнула ножкой, и ее бледное личико порозовело.
К всеобщей суматохе прибавился негодующий плач, доносившийся из колыбели. Грейсия, занятая каким-то сложным плетением, бросила работу и подбежала взять на руки разбушевавшегося младенца. От этого каприз Хависы превратился в настоящую истерику: на такое даже покойный король Генрих в лучшие его годы не был способен.
