Другое дело, что Пётр нанес удар по самобытной русской культуре, в первую очередь по оригинальной архитектуре XVII в. Вместо нарядных церквей и зданий в стиле «московского барокко», не имевших аналогов в мире, появились простые постройки «петровского барокко», следовавшие шведским, немецким и голландским образцам. Остановилось развитие деревянного зодчества, достигшего вершин в церквах Кижского погоста (XVIII в.). Были прерваны византийско-русские традиции иконописи: в новых иконах образы пишутся по принципу «живоподобия». Старая культура стала восприниматься как нечто отсталое, предназначенное для низших слоев общества. Время, однако, показало, что удар, нанесённый Петром (и перешедшим на его сторону дворянством) по старой русской культуре, не был смертельным — слишком ёмкой оказалась сила русской цивилизации. Уже во второй трети XIX в. в искусстве и быте стали модны допетровские черты, а на рубеже XIX—XX вв. на основании синтеза старомосковских традиций и европейского модерна произошел культурный взрыв, давший миру «неорусский стиль» в живописи и архитектуре и балетные постановки С.П. Дягилева по мотивам русских сказок.
Карамзин и вслед за ним славянофилы обвинили Петра в чрезмерности вестернизации, т.е. в том, что ему следовало заимствовать из Европы науки, технологии и образование, но сохранить старомосковские обычаи и уклад жизни. На самом деле Пётр провёл неполную вестернизацию России, ограничившись приданием европейского облика дворянству, чиновникам и зажиточным горожанам. При этом он не требовал, чтобы они думали и вели себя как европейцы (за исключением государевых предписаний). Гибрид получился не слишком удачным — XVIII в. знаменит доселе невиданным измывательством помещиков над крепостными и мздоимством чиновников, далеко превзошедших подьячих Московской Руси. Люди, по-европейски образованные и знакомые с идеями гуманизма, стали заметны в российском обществе лишь в конце XVIII в. По-настоящему русская европейская культура сложилась в XIX столетии.
Увлечение Петра внешними атрибутами европейской культуры — немецким платьем, париками, бритьем бород, курением табака, танцами, каменными домами с широкими окнами, рытьём каналов, — часто высмеивают как подражательство, достойное ребёнка и варвара и неподходящее для российского климата. Можно согласиться, что узкие окна, длиннополая одежда, шапки и рукавицы, сапоги и валенки лучше соответствуют русской зиме, чем окна-двери[270], башмаки с чулками, плащи и перчатки. Но была другая, основательная причина, почему Пётр был прав, заимствуя внешние стороны быта европейцев. Пётр стремился ввести Россию в Европу в качестве участника европейской большой политики. Для подобной роли у страны были силы и средства, но требовалось признание русских европейцами, а длиннобородых людей в меховых шапках и кафтанах с длинными рукавами никто за европейцев не считал. Как не считали европейцами турок, несмотря на всю мощь Османской империи. И Пётр, вернувшись из Европы, велел дворянам сбрить бороды и одеться в голландцев.
Можно согласиться с критиками Петра, что его вестернизация привела к культурному расколу народа. Онемеченные, а позже офранцуженные дворяне избегали говорить по-русски. Спустя 100 лет Чацкий в пьесе А.С. Грибоедова «Горе от ума» (1824) сетует о подражательстве дворянства:
Ах! если рождены мы всё перенимать,Хоть у китайцев бы нам несколько занятьПремудрого у них незнанья иноземцев;Воскреснем ли когда от чужевластья мод?Чтоб умный, бодрый наш народХотя по языку нас не считал за немцев.
Недовольство засильем иноземцев и иноземных нравов выражали при Петре, хотя это было весьма рискованно, и даже в царствование Алексея Михайловича — вестернизатора половинчатого. В те годы в Тобольске ссыльный монах, хорват Юрий Крижанич написал свою знаменитую «Политику» (1663—1666), где есть раздел «О чужебесии». В нем он пишет: «Ксеномания — по-гречески, а по-нашему — чужебесие — это бешеная любовь к чужим вещам и народам, чрезмерное, бешеное доверие к чужеземцам. Эта смертоносная чума (или поветрие) заразила весь наш народ... Все беды, которые мы терпим, проистекают именно из-за того, что мы слишком много общаемся с чужеземцами и слишком много им доверяем». Крижанич и вообразить не мог, каким станет чужебесие через 100 лет.
Стирание культурного раскола. Всё же главное разделение русского народа произошло в XVII в. Уложение 1649 г. окончательно закрепостило поместных крестьян, оказавшихся в полной власти помещиков. За расколом социальным последовал религиозный раскол. На соборе 1667 г. всех несогласных с реформой Никона объявили еретиками и наложили на них проклятие. Старообрядцы встали перед выбором отказаться от своей веры либо стать раскольниками. Закрепощение и религиозный раскол неизмеримо больше затронули жизнь народа, чем смена покроя одежды дворян и употребление ими иноземного языка. Другое дело, что Пётр во исполнение своих планов выхода к морям и вестернизации страны безмерно угнетал и обирал народ, но надрыв этот был всё же временный, после смерти преобразователя наступило затишье.
Культурный раскол в России длился почти 200 лет. К концу XIX в. он заметно сгладился — расширилась зона образованных сословий. Европейскую культуру освоили не только дворяне, но выросшие числом разночинцы, лица духовного звания, значительная часть купечества и кадровые заводские рабочие (особенно в Петербурге и Москве). В начале XX в. социальное неблагополучие в России лишь в малой мере определялось культурным и религиозным расколами. Больше значили последствия освобождения крестьян — ведь после отмены крепостного права лучшие земли остались у помещиков. Но и здесь положение менялось: помещики разорялись и продавали землю. На передний план выступили новые, неизвестные в допетровские и петровские времена факторы — рост революционной интеллигенции, желание буржуазии избавиться от самодержавия и формирование организованного рабочего класса.
Не имеет отношения к борьбе с европейской культурой «сожжённая библиотека в усадьбе»[271] — разорение барских имений, прокатившееся широкой волной по безначальной России 1917 г. В поэме «Хорошо» Владимир Маяковский рисует сцену: «Чем хуже моя Нина? || Барыни сами! || Тащь в хату пианино, || Граммофон с часами!» Крестьян толкнули на грабеж дворянских гнёзд вседозволенность, зависть и жадность. Сваливать погромы помещичьих усадеб, и тем более Октябрьскую революцию, на борьбу с дворянской культурой — дело нестоящее.
Культура Московской Руси не была убита Петром I, а существовала в народе параллельно с западной дворянской культурой; потом же с ней слилась, породив великую русскую культуру XIX — начала XX в. Эту культуру не смогли истребить даже большевики в первое десятилетие после Октябрьской революции. Отзвуки старой Руси и сегодня можно найти под слоем коммерции и гламура.
5.9. НАСЛЕДИЕ МОСКОВСКОЙ РУСИ
Москва златоглавая, звон колоколов.
Царь-пушка державная, аромат пирогов...
Создатели этой песни, любимой русскими людьми, неизвестны. Её исполняли в эмигрантских ресторанах Парижа в 1920-е—1930-е гг. В песне — тоска по дореволюционной Москве; в первых строфах — суть старой Москвы, её архетип. Золотые купола, перезвон колоколов, Царь-пушка, горячие пироги — всё это Московская Русь! Выжившая, вопреки казням и реформам Петра, просветительству Екатерины II и западничеству Александра I. Возрождение началось во второй четверти XIX в. «Сказка о царе Салтане» Александра Пушкина (1832) и гениальный «Конёк-Горбунок» Петра Ершова (1834) открывают путь в сказочное царство — Московскую Русь. В архитектуре появился «псевдорусский стиль», достигший расцвета в творчестве А.К. Тона (храм Христа Спасителя, 1839—1883; Большой Кремлевский дворец, 1838—1849; Оружейная палата, 1851). Славянофилы, а затем почвенники верили в самобытный исторический путь России. Об особом русском пути писали Н.Я. Данилевский и Ф.М. Достоевский.
Московская Русь ожила на полотнах художников; на сцене шли оперы М.И. Глинки «Жизнь за царя» (1836), Н.А. Римского-Корсакова «Псковитянка» (1872) и «Царская невеста» (1899), «Борис Годунов» (1874), М.П. Мусоргского «Хованщина» (1883). В моду среди дворян вновь вошли бороды. А. К. Толстой, не без иронии, рисует облик юных аристократов начала 1870-х гг.:
Он в мурмолке[272] червлёной,Каменьем корзно[273] шито,Тесьмою золочёнойВкрест голени обвиты;Она же, молодая,Вся в ткани серебристой;Звенят на ней, сверкая,Граненые мониста,Блестит венец наборный,А хвост её понявы[274],Шурша фатой узорной,Метет за нею травы.
Допетровский дух возродился при Александре III, первом бородатом царе со времен Алексея Михайловича. Государь желал быть не европейским монархом, а русским царём. Народные корни он видел в Московской Руси. В армии отказались от касок с гербами, киверов, узких прусских мундиров и обтягивающих штанов. Форма стала проще, удобнее и ближе к русской одежде. Теперь носили просторные мундиры, шаровары, заправленные в сапоги; папахи одели не только казаки, но и в Сибирских войсках; в парадной форме ввели барашковую шапку с суконным дном, напоминающую древнюю боярку. В ««псевдорусском стиле» в Москве строят Городскую думу, ныне, — музей Ленина (1890—1892, арх. Д.Н. Чичагов), Верхние торговые ряды — ГУМ (1890—1893, арх. А.Н. Померанцев), Исторический музей (1874—1883, арх. В.О. Шервуд). Художники В.И. Суриков, И.Е. Репин, А.И. Корзухин, В.Г. Перов пишут картины о допетровской Руси.
