— Выглядит, как всегда, превосходно, Ахмед.
— Спасибо, повелитель.
— Пусть мой сын отведает индийских блюд, чтобы потом подсказать мне, какое из них лучше по вкусу… А я начну со своего мяса.
Отец и сын принялись трапезничать.
— Скажи, как обстоят дела с подготовкой посольства к султану Гуджарата? — спросил через некоторое время Бабур, жуя кролика.
— Я сказал, чтобы они были готовы отправиться в путь сразу, как только дороги после окончании дождей подсохнут и станут проходимыми. Местные пояснили мне, что это будет в начале октября. Как, по-твоему, достаточно скоро?
— Извини… повтори последние слова. У меня желудок скрутило, да так, что мне стало не до Гуджарата.
— Отец, с тобой все в порядке?
Увы, было очевидно, что это вовсе не так. Лицо Бабура покрылось липким, холодным потом, а его желудок снова скрутило болью так, словно его сжал раскаленный стальной кулак. Сложившись пополам от боли, он подал знак Хумаюну и слугам, чтобы те помогли ему встать, но едва они это сделали, его снова скрутило. К горлу подступила тошнота. Он пытался бороться с ней, сглотнул раз, два, но рвотные порывы становились все сильнее, и он успел отойти от стола всего на три шага, когда его желудок вывернуло наружу. Непереваренный кролик, вместе с красным вином и леденцами, которые он ел до обеда, извергнулся на изысканный розово-пурпурный ковер.
Подоспел новый спазм, и Бабура вырвало снова, на сей раз остатки пищи были смешаны со слизью и желчью, чем-то, подозрительно похожим на капельки крови. С искаженным мукой лицом он схватился за живот.
— Извини. Я не понимаю, в чем дело. Меня в жизни не рвало, даже когда случалось перебрать вина. Уложите меня на этот диван.
Хумаюн и слуга уложили Бабура на подушки, после чего Хумаюн приказал послать за хакимом.
— Выпей воды, отец.
Бабур отпил из протянутой ему сыном чаши, но едва вода оказалась в желудке, как конвульсия повторилась и его вырвало снова.
— Отведите меня в нужник, мне нужно опорожниться.
Бабур попытался встать. Хумаюн наполовину довел, наполовину донес отца до нужника, где того шумно пронесло зловонным, жидким поносом.
Когда после пяти болезненных минут Бабур появился наружу, он держался несколько ровнее, хотя лицо оставалось смертельно бледным и было покрыто потом.
— Хумаюн, — прохрипел он, — не позволяй убирать рвоту. Подозреваю, что меня отравили. Нужно собрать ее с ковра и отдать псу. А другому отдай остатки кролика. Повара и всю кухонную обслугу взять под стражу. А мне надо прилечь, я очень слаб.
На следующее утро, спозаранку, Хумаюн явился к постели отца. Бабур был все еще бледен, под глазами набухли пурпурные синяки, но все же он выглядел получше, и боль его, похоже, уже так не донимала.
— Он уже может понемногу пить, и его не рвет, — доложил одетый в коричневый халат хаким Абдул-Малик, коренастый, сероглазый мужчина, прибывший с Бабуром из Кабула и пользовавший правителя и его семью уже много лет.
— Мы исполнили твои указания, отец, — приступил к отчету Хумаюн. — Рвоту дали одному псу, остатки кролика — другому и проследили, что будет дальше. У первого пса был сильный понос, прямо как у тебя, но к утру он, похоже, стал постепенно поправляться. Второй несколько часов лежал неподвижно и скулил, живот у него был раздут. Мы швырялись в него камнями, но он не только не сдвинулся с места, но даже не залаял. Затем, примерно час назад, его тоже сильно вырвало, и сейчас он, похоже, поправляется. Во всяком случае, двигается. Ученые хакимы всю ночь напролет совещались, сверялись со своими книгами и пришли к единому мнению: симптомы, проявившиеся у тебя и у собак, говорят об отравлении.
— Я так и думал.
— Но как это могло случиться? У тебя есть слуги, отведывающие пищу, да и повара никогда не остаются без надзора…
— Часто случается, что деньги пересиливают верность. Мы должны найти виновного и сурово наказать — так, чтобы никто больше и помыслить не посмел о том, чтобы повторить подобное. Допроси поваров, тех, кто отведывает пищу, всех, имеющих отношение к кухне. При малейшей попытке юлить не останавливайся перед пыткой. Первым делом спроси Ахмеда: кого подозревает он. С них и начни, и не останавливайся, пока не получишь ответа. Я основательно намучился от боли: пусть теперь и они помучаются.
Спустя два часа Хумаюн, мрачный, как туча, вернулся к отцу:
— Ты был прав… это отравление. Исполнители сознались и выдали того, кто их нанял.
— Рассказывай.
— Ахмед предложил начать с одного из индийских поваров, жилистого коротышки, который десять лет служил Ибрагиму, а совсем недавно просился в отпуск якобы навестить родных. Ну, мы и взяли его в оборот — одного вида раскаленных железных клещей оказалось более чем достаточно, чтобы он с перепугу выболтал все, что ему известно. Признался, что не так давно к нему наведалась Рошанна, старая служанка Бувы, матери покойного Ибрагима. Она сказала ему, что Бува желает отомстить «дикарям», как она нас называет, за смерть своего сына, его бывшего хозяина. Она заявила, что отравить тебя будет делом достойным, а вдобавок и прибыльным — предложила ему два золотых слитка. Он согласился и получил от нее маленький бумажный пакетик с ядом. Повар действовал умело. Он не спешил и свел близкое знакомство с одним из слуг, приставленных, чтобы пробовать пищу, не местным, а нашим человеком — тот, однако, так мечтал вернуться домой, что поддался на уговоры и за взятку согласился не пробовать кролика… А хитрый повар отравил именно его, а не туземные блюда, которые в первую очередь могли вызвать подозрения. В последний момент, уже перед подачей, он всыпал в сосуд с кроликом яду, однако успел использовать лишь половину имевшейся у него отравы. Остальное, чтобы не оставлять улик, отправил в кухонный очаг. Мы допросили слугу, который должен был отведать блюдо, а также старуху. Предатель сломался быстро и стал молить о пощаде, а вот Рошанна оказалась куда более крепким орешком. Правда, под действием раскаленного железа она, в конечном счете, признала свою вину, но нам пришлось подолгу держать ее голову под водой, прежде чем удалось вырвать признание в причастности к заговору ее госпожи.
— Ты хорошо поработал.
— Что будем делать с изменниками?
— Предадим их казни, публичной и мучительной.
— И Буву тоже?
— Нет, она ведь особа из царствующего дома. Помести ее в каземат одной из сторожевых башен, чтобы она видела, какой смертью умрут ее наймиты.
— А какой смертью они умрут?
— Повара четвертовать, отрубая конечности по одной. Что же до отведывателя пищи, который куда худший предатель, ибо он не местный, а наш соотечественник, его следует запороть до смерти. Старуху, на индостанский манер, пусть затопчет слон. Устрой все это в полдень и позаботься о том, чтобы присутствовало побольше народу, включая, разумеется, и всю кухонную прислугу. Займешься этим сам, сын мой. Я еще слишком слаб.
