всё же, если никто ничего не сделает, чтобы завоевать умы и сердца, всё останется по-прежнему навсегда, — сказал он мягко. — Мир полон несправедливости, и большинство людей учатся жить с ней. До тех пор, пока первый храбрец не делает шага вперед, после чего всё меняется. Разве не в вашей стране совсем недавно юная женщина отказалась уступать своё место в автобусе, просто из-за цвета её кожи?
Даже здесь, в прошлом, прошло примерно тридцать шесть лет с того момента, когда Розу Паркс (27) выбросили из автобуса. Дамблдор считает это недавними событиями?
Волшебный мир казался мне мухой, застрявшей в янтаре и замороженной во времени. Волшебники, как правило, помнили те аспекты маггловского мира, которые существовали во времена их последнего контакта с таковым; для большинства это было время, когда они учились в школе. Учитывая тот факт, что волшебники, как правило, жили вдвое дольше магглов, для кого-то вроде Дамблдора это означало, что самобеглые повозки, видимо, до сих пор оставались удивительнейшими изобретениями..
— Вы же не всерьёз сравниваете меня с Розой Паркс, — ответила я. — Попозировать для фотографий — это не то же самое, что начать целое движение.
— Она, вероятно, также не думала, что начинает движение, — сказал он. — Она просто отстаивала то, что было правильным. Несмотря на вашу довольно.... сложную историю, я верю, что вы тоже обладаете сильным чувством того, каким должен быть мир.
Он не сказал, что у меня сильное чувство справедливости. Было ли это скрытым оскорблением?
— Просто ощущение такое, что я ввязываюсь в неприятности, ровно в тот момент, когда всё начало успокаиваться, — объяснила я. — Зачем бы мне захотелось подобного?
— Я мог бы воззвать к вашей более корыстолюбивой стороне, — сказал Дамблдор. — Есть люди, которым поможет данное лекарство, и которые будут благодарны вам, если вы дадите им узнать, кто вы.
— Сколько всего человек там может быть, с кем такое происходило? — спросила я. — Разве Пожиратели Смерти не убивают людей, которых пытали, после окончания пытки?
Дамблдор покачал головой.
— Они наказывали некоторых людей в назидание другим; это было частью их кампании по распространению страха в прошлой войне. Смерть — это просто; но оказаться вынужденным всю жизнь ухаживать за оказавшимся в тяжёлом положении родственником — такое внушает страх. Принимая во внимание, насколько близкородственно наше сообщество, это означает, что практически у каждого есть родственник, неважно насколько дальний, попавший под воздействие Круциатуса.
— Я не слышала, чтобы много семей имели с чем-то подобным дело, — медленно сказала я.
— Сколько времени потребовалось юному мистеру Лонгботтому, чтобы он поделился тем, что случилось, с вами? — спросил Дамблдор. — Большинство семей предпочитают заботиться о своих инвалидах дома, пряча их от мира, словно то, кем они стали, является постыдным.
Неужели это и правда принесёт мне так много политического капитала? Чего не говорил Дамблдор, так это того, что если я когда-либо предстану перед судом, личное отношение присяжных может означать выбор между свободой и Азкабаном... или даже Поцелуем.
Я не могла продолжать рассчитывать на то, что всегда буду ребёнком; всего лишь через несколько лет я вырасту достаточно, чтобы стать просто ещё одной взрослой, и если не подружусь с теми, кто во власти, то окажусь в полной жопе.
Мысль о получении некоторой политической поддержки была привлекательной, но стоило ли оно риска привлечь внимание Эйвери и его напарника?
Да пошли они на хрен. Я не могла продолжать жить в обороне. Нужно было нападать, и подобное могло оказаться чем-то конструктивным, тем, что я смогу осуществить.
— Хорошо, — сказала я. — Но я предпочла бы обойтись без фотографий.
— Уверен, что они будут настаивать на них, — ответил Дамблдор. — Но мы постараемся, по крайней мере, не дать разместить вашу фотографию на заглавной странице.
— Мне не нравится, когда мной манипулируют, — сказала я, вставая. — Когда всё произойдет?
— В течение часа, — ответил Дамблдор.
— А если бы я сказала нет? — спросила я.
Он просто считал самим собой разумеющимся, что я соглашусь, и это очень сильно раздражало. Настолько сильно, что это было почти достаточно для занесения его в мой список неотложных дел.
На текущий момент список был довольно коротким: Эйвери, Пожиратели Смерти, Волдеморт и Шляпа.
Я обернулась, чтобы бросить сердитый взгляд на Шляпу, которая сидела там, словно была простым куском фетра. Я не забыла, что она сотворила, но придумать соответствующий ответ было затруднительно.
Я достаточно легко могла уничтожить Шляпу; в замке было более чем достаточно насекомых, поедающих ткани, чтобы я, вероятно, смогла управиться за одну ночь, предполагая, что Шляпа не была каким-то образом магически защищена.
Но у Шляпы было важное предназначение в школе, и уничтожение её, вероятно, рассердит всех, кто когда-либо ходил в Хогвартс. Этого я себе позволить не могла, не прямо сейчас.
Тем не менее, на Шляпу не было никаких других рычагов воздействия. Насколько я могла сказать, у неё не было друзей. Она не ела, не пила, да практически ничего не делала. У неё не было коленей, которые можно сломать, и мысль о пытках шляпы являлась нелепой.
Сбрасывание Шляпы в канализацию могло сработать, но будет ли её заботить то, что она запачкалась? У Шляпы не было человеческих страхов, что затрудняло определение того, что она сочтет неприятным. Она, казалось, вообще ничего не хотела, кроме как рассовывать детей по факультетам. Это было всё равно, что пытаться запугать ноутбук.
Заставить её говорить о других возродившихся тоже было в моих планах. У меня не было ничего, что я могла бы предложить Шляпе... может, стирку?
— Откуда мне знать, что это не уловка, дабы напасть на меня? — спросила я. — Физически или на мою репутацию?
— Мне кажется, лучше всего будет, если мисс Скитер переживет своё столкновение с вами, — сказал Дамблдор.
Я принудила себя не напрягаться, и тщательно отводила от него взгляд. Я выталкивала эмоции в насекомых, и надеялась, что никто не заметит, насколько они возбуждены. Знал ли он, что я сотворила? Что он планировал предпринять по этому поводу?
— Она не тролль, хотя некоторые люди могут и не согласиться с
