Читаем без скачивания Правда и блаженство - Евгений Шишкин

— Секретарша красивая?

— Очень красивая!

— Как ее зовут?

— Анжелика… Кино такое есть про Анжелику. Помнишь? Моя секретарша красивей той актрисы… Если ты меня, Мустафа, отпустишь, я дам тебе возможность полюбить мою секретаршу.

Мустафа смотрел на него ошеломленно и подозрительно.

— Да, Мустафа! Я пожертвую тебе свою молоденькую секретаршу. Отдам все деньги. Но расстанемся здесь. Нечего мне делать в вашей Чечне… Сними с моих рук, пожалуйста, этот клейстер. Куда я убегу? У меня ни денег, ни документов. Ни одежды нормальной.

— Ложись спать, чучел! — наконец грубо сказал Мустафа. — Во дворе овчарка. Тихо веди себя. Вздумаешь бежать, пристрелю тебя как вора.

— Когда я смогу позвонить в Москву?

— Когда будешь в горах, — рассмеялся Мустафа.

Ночью Алексей спал урывками, мерз, ежился на матраце, думал… Ведь должно было что-то произойти, ведь что-то нарывало по всей России. Вся страна как большой чирей, в котором скопился гной. А Чечня — это вскрытый нарыв. В чем виноваты чеченцы? Не понять. Они вовсе не виноваты! Разве можно осуждать чеченца за то, что он чеченец, еврея за то, что он еврей, русского за то, что он русский раздолбай?

Алексей ежеминутно думал о побеге. Все, что можно было осмотреть в гараже, он осмотрел, все, что можно было ощупать, — ощупал. Гаражные ворота крепки. Злой пес — было слыхать — ходил по двору, огрызался на шумы, чесался, поскуливал. О полотно литовки вполне можно было распороть скотч, высвободить руки. Потом придать видимость, будто руки по-прежнему связаны…

— Как же вы сбежали от них, Лешенька? — расспрашивала Рада, ставя перед нежданным гостем чашку с чаем, терпко пахнущим бергамотом.

Алексей сидел в костюмерной театра, нагой, под простынкой, скинув с себя грязную, пропахшую бомжатскими ароматами одежду. Дрожал от холода.

— Вот вам балахон царя Клавдия. — Рада накинула ему на плечи черную бархатную тунику шекспировского персонажа.

— Сладкая жизнь имеет силу завораживать людей. Даже мечта о ней — это уже приворот. Особенно для жадных. — Алексей с голодухи уплетал за обе щеки угощенческое печенье и с удовольствием пил горячий чай, подбавлял в чашку сахару, быстро размешивал ложечкой. — Мой чеченец, может, и не был жадюгой, но, похоже, нюхал кокаин… Как говорит мой знакомый журналист Ляжка…

— Ляжка?

— Палкин-Комаровский! Вся беда в том, что русские пьют на работе. Оказалось, грешат не только русские. Мустафа на работе нюхал кокаин… — Алексей зло выдохнул: — Теперь пусть сам поваляется на грязном матрасе с заклеенным ртом и со связанными конечностями. Чучел! Собаку только жалко. Пришлось поддеть…

— Может, милицию вызвать, Лешенька?

— Ни в коем случае! Если я попаду в милицию, то опять вернусь к бандитам. Менты с ними в связке.

Костюмерша замерла, побледнела.

— Не беспокойтесь, Рада! — улыбнулся Алексей. — Я не привел за собой хвост. Только уйти мне отсюда нужно в каком-нибудь неприметном армячишке. Да шляпу бы…

— Вы же в театре, Лешенька! Это мир перевоплощения.

— И еще, Рада, — Алексей снял с руки часы. Часы у него уцелели чудом, вместе с запястьем бандиты запаковали их скотчем. — Отнесите часы в ломбард. Они дорогие, швейцарские. Выкупать потом не надо…

Из театра вышел пожилой человек с сероватой растрепанной бородой и усами, в соломенной шляпе, в темных очках, в длинном плаще защитного болотного цвета, с этюдником на плече… Бандиты, менты, местная чеченская мафия будут искать его на авто- и на железнодорожном вокзалах, у автобусов и электричек в направлении на север — к Москве. Нет, он отправится дальше, на юг, в Геленджик, в Туапсе. По морю. Опасаться нечего. Кто подумает, что обтрепанный полустарик с драненькой бородкой, в кедах, спортивных брюках, в допотопном плаще мышиного цвета, с этюдником на плече, тот самый прощелыга из Москвы, который хотел заполучить полулегальный груз в миллионы долларов! Вот она, сила искусства!

Алексей не спеша, переваливаясь по-стариковски, шагал по улице и в самом деле чувствовал себя художником-маринистом, приехавшим в сию благодатную сентябрьскую пору порисовать морские закаты. В этюднике, которым обеспечила его Рада, лежало несколько листов ватмана и тройка обычных карандашей. Пожалуй, надо купить акварельные краски и кисти. Нет, лучше лишний раз не светиться в общественных местах. К тому же он ни черта не соображает в красках и кистях для настоящих художников.

До Геленджика он добрался без приключений. Из Геленджика звонил по всем телефонам своей компании — они молчали. Наконец удалось выйти по домашнему телефону на финдиректора Глеба Миткова.

Глеб говорил взбудораженно, торопливо, он куда-то опаздывал:

— Контора опечатана. На нее напали… Осипа взорвали в машине. Дениса убили… Тут ходят слухи. В общем есть версия, Леша, что ты все подстроил и сам сбежал с деньгами за границу…

— Идиоты! — взревел Алексей. — Меня бандиты хотели в Чечню заложником…

— Можешь не объяснять! Меня это уже не касается. Я уезжаю… Советую тебе потеряться, исчезнуть на время…

Алексей отправил телеграмму матери в Вятск. На маршрутном автобусе поехал в Туапсе. Но в середине пути почувствовал, что борода и усы у него безнадежно отклеиваются, и вышел на остановке возле селения Малма. Здесь Алексей осмотрелся, отодрал бороду, вышвырнул. Он собрался передвигаться дальше автостопом… Но встретил на обочине молодуху, разговорился. Как всамделишный живописец, он разузнал, где найти приют на долгое время, чтобы запечатлеть здешние горно-морские виды. Молодуха оказалась пастухмяной, уветливой и живехонько рассказала ему о здешнем селении, посоветовала пойти к бабушке Ирме.

— Она постояльцев жуть каково любит! Без всяких рублёв пустит. Она слепая. Ей кто-то в доме — за большую радость. Крайний дом, товарищ художник.

— До моря от нее далеко?

— Далеко. Надо в обход… — Молодуха, видно, почувствовала, что потенциальный постоялец засомневался, и скоро успокоила. — Можно — до моря, товарищ художник! От села тропка есть, по горам. Ребятишки бегают, не боятся. Но купальный-то сезон уж кончился, товарищ художник.

Так Алексей Ворончихин под видом художника устроился на ближней к морю окраине горного селения Малма у бабушки Ирмы. Спросить документ у него — она не озаботилась.

Через несколько недель Алексей Ворончихин оброс настоящими усами и густой бородой и впрямь чувствовал себя живописцем. Правда, атрибутами художника: кистями, красками — он так и не разжился, зато рыболовными снастями — вволю. Покойный супруг бабушки Ирмы слыл заядлым рыбаком, весь сарай кишмя кишел снастями и прочими рыбацкими причиндалами: надувная лодка, резиновые ботфорты, котелки, охотничий нож, спальник. Алексея овеяло детством — с рыбалкой на Вятке.

Сочное многоцветье здешних мест изумляло и успокаивало. Зеленые и по-осеннему желтые горные склоны, пестрые луговины, белые гипсовые скалы. А главное — море: голубое, синее, черное, фиолетовое, оранжевое, — вечно живое в красках катившегося с края на край солнца…

По извилистой узкой тропинке, прыгающей по скальным камням и прячущейся в куще ветвистых зарослей, Алексей спускался к морю, на узкую галечную полоску местного пляжа. Позже, изучив берег, он сделал открытие: тропинка не растворялась на этом пляже, а потерявшись на гальке, вновь означалась в другом месте и вела в горы, плутала средь камней и кустов и опять выводила на морской берег. Тут был истинно заповедный уголок, который знали только местные ловкачи мальчишки да рыбаки аборигены.

Небольшая бухта, залив, галечный треугольный пляж в окружении скал. Самая приметная — конусообразная, она стремилась в небо и в то же время обрывалась небольшим плато, словно вершину скалы кто-то снес острой саблей… Внизу под скалой была небольшая пещера, здесь можно было скрыться от дождя, от ветра. Да еще — о! находка — со скалы струился тонкой блескучей змеей пресный родник. Тут же, на берегу, следопыт Ворончихин встретил странный, нерукотворно гладкий огромный валун. Камень лежал на берегу словно пасынок скалы, иль непослушный отрок, который, оторвавшись от матки, стремился к самостийной судьбе… Алексей гладил камень, испытывая под рукой его ровную покорность и в то же время свободолюбие, независимость; еще много веков назад камень оторвался от высокой горы, чтоб уйти на волю… Воображению Алексея Ворончихина тут был рай.

Он каждый день приходил сюда. Здесь и промысел был прекрасный! Он рыбачил и с берега, и выходил в море на резиновой лодке. Здесь он готовил на костре пищу; поставил палатку, оборудовал в пещере кладовую; в месте, куда стекал родник, выкопал яму, чтобы всегда быть с пресной водой. Притащил из села необходимую утварь.